— Элиас, на какой смеси идешь?

— На богатой. Баки целы.

Значит, у него еще литров двести. Своей очереди на посадку дождется.

— Сам цел?

— Цел.

Похоже, ведомый должен благодарить широкий двигатель, за которым можно укрыться, как за щитом, тот принял снаряд на себя. Теперь нужно гадать, выйдут ли шасси, у «бычков» они капризные.

Алексей снова оглядывается. Облака пробивает одинокая «кошка», вторая, третья… Пикировщики выходят из атаки в разные стороны, под разными углами. Щелкает приемник. Голос комэска-три, он всегда приходит в себя первым.

— Спасибо, маленькие. У нас без потерь.

Значит, штурмовики и истребители свое дело сделали, зенитки подавлены. А чем закончился удар, снизу сообщат…

Сообщили, только не по радио.

Взрыв был такой, что облака подсветило, потом раздернуло — и в небо воткнулся черный столб. Сначала рос строго кверху, тысячах на шести до него добрался ветер, сломал и понес по небу жирную полосу, точно от невозможно высокой трубы.

Вот это называется — «большие» дали прикурить! Вряд ли сейчас внизу вообще есть немецкий линкор. Хорошая штука — двухмоторыный «грумман», который тянет семьсот килограммов не в перегруз. Хорошая штука — большая бронебойная бомба. Хорошие ребята сидят в кабинах пикировщиков. Они и дело сделали хорошо.

Но сначала — «маленькие» должны были подавить зенитки.

30 марта 1940

Авианосец «Атина», остров.

08.09.

На лице Микаилоса Косигиноса нет растерянности. Командир деловит, шустер и неуклюж. Он еще в бою. Он еще не понял, что победил.

Победа оказалась слишком неявной.

Летчики доложили о сильном взрыве. Флагман поздравил с успешным ударом по врагу.

И — все?

Даже когда сторожевик топит подводную лодку — что-то есть. Лопается воздушный пузырь, растекается мазут, всплывает мусор, разные обломки…

Здесь и сейчас — ничего. Только эфирные голоса.

Им можно верить.

Им нужно верить, потому что для современного морского боя человеческих глаз недостаточно. Тем больше ощущение того, что что-то важное начало уходить из морского боя. Возможно, оно останется — но как редкое, исключительное, случайное, словно таран или абордаж, хотя еще вчера — нет, еще утром! — было привычным и незыблемым.

Возможность видеть врага, по которому наносишь удар, и результат удара. Два тысячелетия назад наварх триремы собственными глазами примеривался, как ловче переломать противнику весла, опираясь на фальшборт. Сотни лет назад с высоких шканцев офицер разглядывал вражий фрегат в подзорную трубу, примерял, как подрезать корму и ударить всем бортом. Потом появились оптические дальномеры и стереотрубы, но командир все равно видел врага.

Теперь это.

До места боя жалких сорок миль — но все, что остается командиру авианосца — радио.

Самолеты могут наносить удар и на двести миль, и на пятьсот.

И они — только что — уничтожили прежнего царя морей, линейный корабль.

Значит, строевые офицеры только что превратились в кого-то вроде механиков. Они нужны, они рискуют не меньше других, но врага они не видят.

Капитан-лейтенант Аманатидис задумался о том, как лично он относится к данному факту, и решил, что — никак.

Главное победить, а подробности можно посмотреть потом, в кинохронике.

31 марта 1940

Линейный крейсер «Фрунзе», особый отдел.

12.07.

Особист в походе — человек нужный.

Кто, как не он, будет опрашивать пленных, составлять протоколы?

Из четырех с лишним тысяч немецких моряков спасти удалось тридцать восемь. Трое — с «Шарнхорста», остальные служили на флагмане. Какова вероятность, что среди спасенных окажется офицер из штаба адмирала Лютьенса? Однако — есть такой. Сидит на койке, завернутый в сухое одеяло, и, кажется, удивлен, что его не колотит от холода. И — говорит, быстро и много. Почему-то седой человек с неподвижным лицом его совсем не пугает. Странно: совсем недавно немцы чуть ли не валялись у англичан в ногах, умоляли застрелить или выбросить за борт, только не отдавать диким грекам и кровожадным русским. Британцев это лишь позабавило, терпеть пленных до самого Гибралтара на тесном даже для собственной команды эсминце они не стали. Никто из пленных не прыгнул за борт, все покорно перешли на «Фрунзе». Теперь с ними работают те, кому положено, а смежники, вроде товарища Ренгартена, могут подать вопросы списком — или лично заглянуть на беседу.

Кап-два явился на допрос интересующего его немца, точно между прочим заглянул к товарищу: даже с подарком. Им оказалось чуть мягковатое желтое яблоко, которое легенда инструментальной разведки, спросив перочинный нож, мгновенно очистил и нарезал — чуть ли не одним движением. Экономно: в отход отправилась только тончайшая, без следа мякоти, кожица и косточки. Это и правильный немецкий язык, быстро расположили пленного, и тот уже не столько отвечал, сколько рассказывал, не замечая стука машинки, на которой печатали протокол.

— Я был в рубке, — сказал он. — У нас все вышло из строя, и адмирал сказал, что нужно перейти на запасной пост… Дверь открывали вручную, долго, и я заметил, что крен растет слишком быстро. Как только мы вышли, корабль лег на борт, все ухватились за леера, я не успел и упал вниз, в воду. Взрыв? Было так холодно, что взрыва я не заметил. Теперь понимаю, что большинство тех, кто плавал рядом со мной, убило взрывом — тогда они просто исчезли, появились новые обломки. Рядом со мной оказался кусок бруса, таким подпирают переборки, я в него вцепился — и не отпускал, пока не подошли англичане. И когда подошли, не сразу смог.

Немец как-то виновато улыбнулся, пояснил очевидное.

— Руки от холода свело. Когда мне бросили конец, пришлось хватать его зубами… Пальцы не держали.

Ренгартен кивает, тон у него ровный, лицо не выражает ничего — но спасенный рассказывает все.

Судьба адмирала Лютьенса?

— Видел его последний раз, когда тот держался за леера — а я был уже в воде. Успел подумать, что стыдно так глупо погибать на глазах у нашего Гунтера… а остался только я.

Боевые повреждения «Гнейзенау» до налета?

Подробный рассказ, есть интересные места: например, машина до второго удара «кошек» была совершенно исправна, ход приходилось снижать из-за заклинивания рулей, а потом корабль отяжелел от принятой воды.

— Адмирал или командир отдавали приказ о подрыве корабля?

— Нет.

Снова виноватая улыбка. Кажется, он ждет, что его будут ругать за неисполнение обещаний адмирала Лютьенса. И так говорил быстро, взахлеб, а теперь от желания поскорей обелить имя командира наполовину глотает слова, наполовину — повторяется.

— Экселенц считал — всегда! — пикировщики не причинят существенный вред. Повреждения — да, но пробить палубу над машинами… над погребами? Когда началась атака, мы знали, надо ее перетерпеть. И все! Мы знали: уйти не выйдет. По прокладке, по радиопеленгам видели: нам конец. Не вы, так англичане, позже. Уйти — никак, но к конвою мы успевали. После взрыва? Знаете, я ведь ничего не почувствовал — ни звука, ни сотрясений, ничего. Никто в рубке не понял, что корабля уже нет, есть остов, которому жить — минуту… Собирались перейти в кормовую, понимали: риск, осколки, но за нашим адмиралом нельзя не пойти! А теперь его нет… Ни адмирала, ни «Гнейзенау», а я в плену на русском линкоре, дрожу от холода и разговариваю с людьми, которые говорят по-немецки едва не лучше меня… Мне кажется, это сон.

Ренгартен кивает, и этот кивок почему-то возвращает разговор к последнему бою немецких линкоров. Потом кап-два ловит очередную паузу в излияниях немца, и спрашивает, как бы между делом:

— А почему вы советские корабли не увидели заранее? У вас на мачтах решетки радиоуловителей.

Немец пожимает плечами.

— Инструкция. Полное радиомолчание. Радиорубка опечатана — до боя.

Ренгартен кивнул, продолжает слушать.