Не обязательно было сквозное пробитие.
Может быть, насквозь прошел лишь небольшой кусок горячего металла, но его хватило. Может быть, и дыры в броне не было, только раскаленные осколки, которые снаряд выбил с другой стороны толстенного барбета.
Скорее всего, так и вышло… а как точно — кто и когда узнает, если под килем не семь футов из поговорки, а добрых четыре километра?
Случилось «золотое попадание», из тех, которые почти невероятны, но временами решают исход сражения. Оставшийся немец с «Фрунзе» на равных, но небо отсчитывает минуты до появления самолетов с «Атины». Немец остался один, без прикрытия, и зенитные зубы у него целы не все.
И он — знает об авианосце. Значит…
— Ловите его дальнюю связь, — приказывает Ренгартен. — Записывайте.
Сейчас линейный корабль «Гнейзенау» начнет прощаться с фатерляндом.
Что ему остается, кроме надежды на такой же «золотой снаряд», но уже в свою пользу?
Тем более, БИЦ сообщает, что возвышенная носовая устранила повреждения и готова открыть огонь, а у немца вместо передней башни — авангардистская скульптура.
Как говорит Валльян, «карельский монумент». Пикировщики в финскую войну такое делали из фортов линии Маннергейма.
30 марта 1940
Линейный крейсер «Фрунзе», пост радиоразведки.
07.01.
Последнее сообщение немцы шифровать не стали. Вышли на обычной волне, знакомой русским с испанской войны, дали позывные.
Такое сообщение не перехватить — себя не уважать! Теперь его пишут — и от руки и на стальную проволоку. Заодно переводят — здесь многие знают немецкий лучше русского. И видят, как из тире и точек, из четких букв в рабочих журналах и закорючек стенографической скорописи вытекает ненависть.
А еще — обида.
А еще — удивленное неверие в то, что веселая прогулка по Атлантике окончилась, а впереди — смерть или плен.
Но ненависти больше.
Да это же подло: чтобы какие-то русские и греки топили германские корабли!
Лучшие из германских кораблей.
Ладно бы англичане, их заслуги признали одной строчкой, коротко, сквозь зубы, но почти честно: «британский крейсер сражался до конца, эсминцы совершили отчаянные атаки.»
Зато самолеты с греческими опознавательными знаками и линейный крейсер под бело-синим флагом атаковали их «подло, без вступления в переговоры, без выставления каких-либо претензий, без объявления войны».
Вот когда фашисты вспомнили, что войны между Германией и Грецией еще нет! А когда «неопознанная» подводная лодка выпускала торпеды в украшенный греческими флагами борт пассажирского лайнера, война что, была?
Когда идущее через Атлантику в балласте греческое судно останавливают уже совершенно точно опознанные германские линкоры — они в своем праве. Зато когда после досмотра не желают доброго пути, а топят, экипаж захватывают — как это называется?
Это и есть фашизм: когда люди считают, что им можно все… но удивляются, когда получают в ответ то же самое. И тогда — истошные телеграммы в фатерлянд. Лозунги: «Да здравствует германский народ! Да здравствует фюрер германской нации!»
Переводчик с бесстрастным, точно у товарища Ренгартена, лицом, аккуратно записывает все. Отличный материал для пропаганды, но ничего важного прямо сейчас. Разве то, что подобная истерика по радио означает: немцы почти сломались. Можно понять, впереди смерть или плен…
Зато вот — интересное прямо сейчас.
«Гнейзенау» будет сражаться до конца и, по исчерпании возможности к сопротивлению, будет затоплен подрывными зарядами".
Смесь канцелярщины и пафоса — безусловно, но именно о ней Ивану Ивановичу и следует доложить немедленно. Противник дал четко определенное обещание своему командованию — и было бы совсем неплохо, если бы у него не получилось его исполнить.
Сообщение закончилось и началось сначала — передача идет по кругу.
Грек-переводчик еще раз пробегает глазами по тексту. Да, верно: все остальное или описание того, что уже было — сейчас неважно, насколько врут! — или лозунги. Обещание одно: затопить корабль подрывными патронами, оставить ведомству Геббельса хотя бы сомнительную зацепку: мол, корабль был затоплен не врагом, а собственным экипажем.
Почему немцам не попробовать штуку, которая получилась у русских? На «Фрунзе» чуть не каждый вечер поют: «Сами взорвали "Корейца», нами потоплен «Варяг»!
Действительно нужно доложить, и срочно.
Переводчик берется за трубку. О том, что его корабль все еще сражается один на один с более современным противником, у него и мысли не проскакивает.
30 марта 1940
Транспорт «Посейдония», мостик.
07.02.
Когда вдали громыхнуло, кто смотрел на дымовую завесу, кто на радиорубку, кто уставился на корабль коммодора.
— Есть один, — спокойно сказал капитан и ухватил тунцовую полоску с блюда. Одну из двух, что обозначали немецкие линкоры.
— А если… — штурман осекся по насмешливым взглядом.
— Никаких если. Двух линкоров для «Михаила Фрунзе» мало, — сказал Костас и принялся вытирать руки. От масла и рыбы, конечно. Чего им потеть? Все равно, если он ошибся — «Посейдония» обречена. Вместе с остальным конвоем.
Все сомнения — ненадолго, для ответов есть радиорубка. И если радист сам выскакивает на палубу, радостно орет и размахивает руками — значит, все в порядке.
Капитан не ошибся в старых знакомых.
Снова победа.
30 марта 1940
Линейный крейсер «Фрунзе», рубка.
07.02.
Командир «Фрунзе» выслушал приказ, поиграл желваками. За короткие минуты боя он отвык оглядываться на динамики трансляции. Все-таки хорошо, когда адмирал не выдергивает у тебя из-под задницы твой корабль!
Сейчас он отдал приказ неприятный — но, черт его возьми, оперативный. И, как ни неприятно это признавать, правильный.
— Курс на рандеву с конвоем. На позицию дальнего прикрытия.
Адмирал выучил урок. Как бы ни хотелось добить врага, главное — грузы для Греции. Для Греческого фронта, который скоро окажется в одном ряду с Северным, Северо-Западным, Западным, Юго-Западным, Южным…
Палубу дернуло.
Залп!
То, что «Фрунзе» отходит поближе к конвою, еще не означает, что он прекратит огонь. Никто не надеется на второе «золотое попадание», но выбить «Гнейзенау» зенитки и сбавить ход — можно и нужно.
30 марта 1940
Линейный крейсер «Фрунзе», мостик.
07.03.
Когда БИЦ доложил об изменении курса противником, адмирал только коротко откликнулся:
— Вижу!
Даже без оптики заметно, как темная черточка вдали стоновится короче. Поворачивает на «Фрунзе» и конвой. Ему все равно не уйти, прилипшая к небу мошка самолета-корректировщика тому гарантией, так хоть расстреляет снаряды по достойной цели. Дистанция, между прочим, пистолетная, так что с «золотой пулей» может повезти и немцам.
Адмирал оглянулся назад, на неровную стену дыма. Химические шашки на эсминцах заканчиваются, одними трубами хорошую завесу не выложить.
Где же самолеты?
30 марта 1940
Авианосец «Атина», полетная палуба.
07.11.
На палубе — шланги, их десять — по числу целых «кошек».
«Кошек» на палубе одиннадцать, но одну не заправляют: пикировщик лежит на палубе, шасси подломлено, за ним тянется след из щепы и сажи. Подранок дотянул до авианосца, но больше не взлетит. Машину облепили люди, заводят тросы. Стрела подъемника сдергивает самолет с палубы. Мгновение «кот» висит рядом с бортом, потом его отцепляют, и самолет тяжело рушится в воду. Было бы время — раскрыли бы броневую палубу и спустили раненую драгоценную машину вниз. Ещё позже — передали бы на корабль-мастерскую, пусть чинят.
Времени нет.
