У оставшегося «безлошадным» пилота сухие, но пустые глаза.
В то, что погиб его товарищ, он все еще не поверил. Умом понимает, сам все видел — а вот… Зато его самолет при нем похоронили, и вот человек больше горюет по машине, а не по другому человеку. Или — по неспособности идти в бой вместе с эскадрильей?
Зато на мостике командир корабля на мгновение замер, оборвал фразу на полуслове.
Самолет. Кран. Надо было освободить палубу. И «кошку» можно было бы спасти, убрать вниз, а там и починить.
Нужны самолетоподъемники, которые бы не перекрывали взлетную палубу. Можно сделать сбоку — «остров» же есть?
Зато придуманные французами «разводные мосты» категорически неудобны…
Это потом, и на других кораблях.
Сегодня нужно воевать на том, что есть.
В ангаре остался последний запасной «брюстер-баффало», но толку предлагать пилоту машину, которую тот не освоил?
Тем более, что у эскадрилий, что летают на Эф-Два-А, тоже могут случиться потери.
А летчик… пусть ждет товарищей.
Как все тут, внизу.
30 марта 1940
Линейный крейсер «Фрунзе», рубка.
07.21.
Когда сидишь в кресле, залп воспринимается совсем не так, как подошвами. Мягче. Немец там, вдали, отвечает часто, слишком часто. Это не психология, это технический факт: главный калибр «Гнейзенау» способен давать три залпа в минуту, «Михаила Фрунзе» — два. Неприятно. Знаешь, что на твоем корабле уцелело больше орудий, что советские снаряды на четверть тяжелей, а все равно кажется, что враг бьет сильней. Когда попадает фашист — ты чувствуешь это по сотрясению корпуса, всем существом ждешь доклада от БИЦ, надеешься, что его не будет. Информационный центр сообщает не о всех повреждениях, только о существенных. Удар, сотрясение корпуса… Шестидюймовый фугас разорвался в полыхающей надстроке, в аварийных партиях есть убитые — несущественно, пока в сводке о повреждениях звучит спокойное: «возгорания контролируются».
Вокруг врага — пляска пены. При попадании иногда видно маленький огонек разрыва. Чаще — не видно.
Теоретически, немцам должно приходиться хуже. Практически — там решили, что корабль обречен, настроения это не поднимает. Их радиорубка гонит прощальную радиопередачу по кругу, морзянкой и голосом.
— В башнях номер один и номер три закончились снаряды образца одиннадцатого года, — сообщает старший артиллерист. — Переходим на облегченные.
Только что советские снаряды были на четверть тяжелее немецких? Теперь все наоборот.
Сотрясение. Достали главным калибром. Гаснет электричество, на долгую секунду — полная темнота, потом от смотровой щели отходит бронезаслонка, и серый, профильтрованный через бронестекло солнечный свет разгоняет темноту.
— Разрушен носовой генератор, — сообщает БИЦ. — Линии от кормового перебиты.
Заслонка закрывается, но на подволоке уже разгораются тусклые синие лампы аварийного освещения.
Снова сотрясение: линейный крейсер дал залп.
Партия в городки продолжается — пока не закончатся снаряды или не прилетят самолеты.
30 марта 1940
Линейный крейсер «Фрунзе», рубка.
07.30.
В синем свете аварийных ламп все кажется резче, чем есть на самом деле: и очертания приборов, и черты человеческих лиц, и обстановка. Впрочем, она достаточно плоха. Снизу только что доложили: крейсер настолько отяжелел, что под воду уходит главный броневой пояс. Главный, он же единственный. Верхнего нет совсем, сняли еще в тридцать седьмом, на первой модернизации. Перешли к американской схеме «все или ничего». Ну вот, «все» уходит под воду, наверху остается обычная конструкционная сталь, уже дырявая. Те самые несущественные повреждения, о которых БИЦ не докладывал, а центр борьбы за живучесть просто направлял аварийные партии — затыкать те, что пониже, деревянными пробками и щитами. Через эти вода будет сочиться, но если туда прилетят еще снаряды — в новые дыры будет хлестать.
Можно сказать, что до этого «Фрунзе» колотили, топить же начнут сейчас.
С другой стороны, и это — забота первого помощника. Косыгин, в отличие от нынешнего, сразу предложил бы метод решения. Сейчас проблему вынужден решать командир.
На слова свет не действует, но и они кажутся особенно резкими.
— Запас плавучести? Резерв мощности помп? Так…
Мнет рукой подбородок.
Решился.
— Приказываю: произвести затопления отсеков левого борта, которые обеспечат крен, достаточный для того, чтобы пояс вышел из воды.
Снимает другую трубку. Сейчас порадует артиллеристов: им придется вносить еще одну поправку. И все-таки так — лучше, чем картонным бортом к врагу.
30 марта 1940
Линейный крейсер «Фрунзе», мостик.
07.33.
Залп: сотрясение под ногами, гром, из орудий вырываются витые жгуты пламени и дыма.
Залп: огненные точки вдали, далекий рокот, шелест над головой, пенные круги на воде.
Мы — им два, они — нам три.
Мы девятью, они шестью. Мы кренимся и почти тонем, у них неугасимым пламенем полыхает пожар.
Залп. Туда.
Залп. Обратно. И, на закуску, еще один.
Залп. Вокруг них легло хорошо, но и только.
Залп. Их снаряд прошивает башневидную надстройку двумя этажами выше мостика, выходит снаружи — такой медленный, что ему, адмиралу, половина штаба будет клясться, что видела немецкий «чемодан» собственными глазами! Взрыватель сработал с нужным замедлением, и над морем в полукабельтове от «Фрунзе» вспухло грязно-серое облако…
Залп. Кучно… И, кажется, не все снаряды встали пенными надгробиями самими себе, кажется, какой-то впился в сталь. Что натворил — отсюда не видно.
Залп?
Когда в положенное время немец не выплеснул огонь, не у одного командующего сердце пропустило удар.
Неужели снаряд, который не дал всплеска, сумел поразить разом две башни на разных оконечностях корабля?
Залп — ноги пружинят. Медленные секунды — и всплески вдали. Все в воду, но главное — ответа нет!
Только шестидюймовки.
Так что — ура?
Звонок из рубки. Механический голос Ренгартена. У немцев, видимо, повреждены провода внутренней связи, коротковолновый передатчик призывает башни среднего калибра стрелять точно. Мол, теперь честь корабля зависит от них.
Так что натворил снаряд?
Адмирал смотрит на часы.
Скорее всего, именно провода и перебил, и только.
Башни замолчали не из-за повреждений. Высокая скорострельность немецких орудий имеет и недостаток.
Быстрей пустеют погреба.
У «Фрунзе» тоже заканчивается боезапас, но стрелять практическими, как при Салониках, пока не приходится. Их место в погребах линейного крейсера заняли боевые снаряды. Что до учебных, то они, конечно, есть — только не за броней. В конце концов, если вражеский снаряд попадет в цельную стальную болванку, она не взорвется, потому хранить её можно где угодно, а в погреб затаскивать лишь для учебы.
Мелочь?
Нет, десять выстрелов на ствол.
Не лишних — дополнительных.
30 марта 1940
Линейный крейсер «Фрунзе», рубка.
07.45.
Два корабля продолжают сходиться.
Молча.
Советский линейный крейсер расстрелял все заряды — и половину ресурса стволов.
Немецкий линкор — и то и другое в ноль.
Как там говорил адмирал — городки? Партия закончилась, обе стороны потратили каждую биту, а главные фигуры всё не выбиты.
Линкоры идут почти параллельными курсами. «Фрунзе» неторопливо отходит, «Гнейзенау» так же медленно надвигается на конвой. У немца наверняка есть немного шестидюймовых снарядов — отбивать минные атаки, расстреливать транспорты конвоя. На «Фрунзе» берегут последние боеприпасы к стотридцатимиллиметровкам.
Эсминцы и «Червона Украина» пока не суются в схватку гигантов. Рано. У них будет шанс, хороший шанс, когда немец подойдет к конвою поближе. Или — когда по цели отработают самолеты и выбьют «Гнейзенау» последние зубы.
