У командира авианосца хлопот куда больше. Микаилос Косигинос должен управлять разом кораблем и авиагруппой. То, что на авианосце есть старший помощник, а у аваигруппы — свой командир, ничего не меняет. Заставить тяжелый корабль в двадцать пять тысяч тонн работать как один организм с невесомыми птицами-самолетами…

— Мы поднимать всех — сразу разворачиваться, — предупреждает командир. — Далеко конвой отпускать есть плохо.

Косигинос уже весьма прилично говорит на демотике: бывает неправильно, даже смешно, но понять можно всегда. Похоже, иногда он специально коверкает фразу — чтобы вышла строго однозначной.

Сейчас он скинул пальто, но даже в кителе — вымок, точно за борт прыгал. Глаза совершенно шальные, на леера натыкается, случайно снес за борт слишком слабо привинченную к ограждению зрительную трубу… Не будь он все утро на мостике, на виду у вахтенного, грек бы решил, что советский командир махнул стакан «балтийского котейля», то есть коньяку вместе с кокаином. У русских, говорят, было распространено в Великую войну и в их гражданскую. Была такая история и в довоенном греческом флоте… Кое-кого, у кого рыло слишком измазалось в белом пушку, при Метаксасе расстреляли, но ходят слухи, что — не всех.

Вот только зрачки у командира нормальные, и говорит он своим обычным голосом.

Похоже, так на него действует необходимость принять двадцать два самолета и выпустить семнадцать. Одновременно!

Такую операцию никто не тренировал. Знали, что теоретически она возможна. Знали, что это — выигрыш получаса взлетно-посадочных операций. Знали — это один из немногих козырей «Атины».

Не успели. Подвела свойственная «старой школе» обстоятельность. Начинали с более простых вводных, до самых сложных не добрались, и по этому поводу не беспокоились. Казалось, доучимся, до Средиземного моря времени хватит…

Не хватило.

Нет даже жалкого получаса на то, чтобы поднять и принять самолеты раздельно: сразу за горизонтом воюют линкоры, и наш постепенно, огрызаясь, но уступает врагу.

Двухмоторные «кошки» падают на палубу, хрипят барабаны аэрофинишеров, орут на взлетном режиме двигатели: вот один из самолетов не захватил гаком трос — выясняется, что, кроме командира, некому рявкнуть в переговорную трубу, что ведет в ангар:

— Экспресс!!! У нас экспресс!

Авианосный юмор, уже бородатый: «эту станцию поезд пропускает».

Значит, будет разворачиваться, может быть — прямо над водой. Значит, нельзя, чтобы с катапульт внизу выстрелили очередной парой бочонковидных истребителей. Того и гляди, столкнутся.

Неудачливая «кошка», зло рыча, проходит напротив «острова».

— Продолжать запуск, — бросает в трубу Косигинос, и ниже, от бортов, выпрыгивают еще два «брюстера».

Посадка и взлет одновременно, столкновений нет, причина — командир. Косигинос успевает орать в три трубки разом, слушает — и слышит! — всех, крутит головой и замечает все, что связано с самолетами. Грустно это отмечать, но навыки летчика-истребителя ему сейчас помогают больше, чем опыт морского офицера.

Конечно, имеет значение и малозаметная мошка под самым облачным подволоком: командир авиагруппы все-таки отошел от привычки стартовать последним и теперь присматривает за операцией сверху.

Окрик — и две машины расходятся, чуть не коснувшись крыльями. Незадачливая «кошка» снова ждет очереди на посадку. Для тех, кто уже начал снижение, нет голосов в наушниках — только сигналы начальника управления посадкой. Пробег, захват троса, касание — все, на дырявые сковороды в руках летчика-отставника пилоту смотреть не нужно, они уже не для него, по палубе самолет ведут регулировщики…

Это важно, это нужно, но это штатно. В ангаре вообще могут не торопиться. Чудо делают двое: один в поднебесье, другой тут, только руку протяни. Чудо, которое выиграет полчаса и не стоит ни одной жизни… пока.

И когда локоть внезапно неуклюжего Косигиноса въезжает ему в бок, капитан-лейтенант Аманатидис лишь морщится и продолжает делать обычную моряцкую работу.

Не чудо, но без нее и чудес не будет.

30 марта 1940

Линейный крейсер «Фрунзе», пост радиоразведки.

06.57.

Формально БИЦ в пост радиоразведки информацию не дает. Другое дело, что люди Ренгартена не подключившись к корабельным коммуникациям все равно что не дышат.

Лейтенант-связист бесстрастно сообщает:

— Вы убиты, товарищи.

Так бы и было, если бы не приказ командира покинуть посты: только что немецкий снаряд снес главный КДП, взорвался внутри. Подволок отчасти прикрыл мостик, так что командующий жив, цел и уходить никуда не собирается. Зато экраны носового радиоуловителя показывают только помехи, а ниже, в посту борьбы за живучесть, уже отдают приказы о контрзатоплении отсеков, чтобы спрямить крен.

Две минуты артиллеристы пробирались по внутренностям корабля, сперва — к центральному артиллерийскому посту, что в основании надстройки, потом, под развороченной надстройкой, к посту радиоразведки. Всего две минуты! За это время немецкие линкоры успели дать пять залпов главным калибром, а средним советский корабль попросту засыпали. Тут и выяснилось, насколько схема бронирования «все или ничего» не любит расстрела накоротке!

Теперь «Фрунзе» тоже горит, и, пожалуй, поопасней немца, набрал воду, потяжелел, и бурун под носом у него уже не такой высокий…

Связист-каплей вскидывает руку.

— Ни слова по-русски. Только записки.

Радиоигра начинается.

Перед артиллеристами ложится листок с данными. Таблицы стрельбы для немецких орудий у них есть, спасибо все той же разведке. Нужно выдать хорошую поправку, чтобы вражеские снаряды ложились почти накрытием. Так, чтобы эллипс рассеивания их залпов лишь самым краешком не касался советского корабля.

Артиллерист выписывает цифры.

Разведчик с голосом, похожим на голос немецкого радиста, чуть склоняется к микрофону…

— Отставить! — орет каплей, запрещающим жестом скрещивает руки. — Отставить!

Щелчок — и корабельная трансляция объясняет, почему.

30 марта 1940

Линейный крейсер «Фрунзе», рубка.

06.58.

Иван Ренгартен чуть сгорбился у своей стереотрубы.

Игра больше не нужна.

Это хорошо. Будь здесь дотошная Дора, пришлось бы для нее специально уточнить: точно хорошо, хорошо очень и, пожалуй, очень-очень. С высокой степенью вероятности. Насколько высокой? Иоаннис пока не видит вариантов, при которых это плохо или хотя бы никак.

К чему обманывать врага, которого уже нет?

На «Шарнхорсте» перед концевой башней вспухает огненный шар, издали — небольшой и даже красивый. Белое пламя, как солнце над Гоби, золотое, как искры сварки, малиновое, как остывающая сталь… Пламя кружится, растет, закрывает собой весь корабль.

Только потом — тихий, придушенный толстыми стенами рубки, гром.

Надо было выстоять десяток-другой минут?

Так вышло, что враг не продержался и того.

Огонь вокруг погибшего корабля темнеет, превращается в дымное облако. Из него летят ошметки — куски обшивки, спасательные плотики, гильзы от снарядов, матросские койки.

На «Фрунзе» — тишина. Даже вентиляторы при воздушных фильтрах стараются тянуть воздух тише. И со вторым немцем — словно перемирие.

Щелчок трансляции.

— Всем, — говорит адмирал. — Сделано хорошо!

И вот тогда по всем палубам, по всем боевым постам понеслось «Ура!». Не только радость победы, еще и признание. Троекратным «Ура!» и свои корабли на дно провожают.

Ветер разносит дым — на поверхности ничего, только горит мазут. Командир «Фрунзе» приказывает перенести огонь на немецкий флагман. Ренгартен вспомнает особенности бронирования немца. Линкор же, новый… И — погиб так! Явно — детонация погребов, но отчего? Возле концевой башни не было пожара — значит, старый добрый русский двенадцатидюймовый снаряд образца одиннадцатого года справился с броней, самой толстой броней на немецком корабле.