Выход прост: двухмоторные самолеты в ангар не спускаются, живут на палубе, как на полевом аэродроме. Перед вылетом лифты поднимают только топливо и боеприпас.

Меньшие самолеты стартуют прямо из ангара, с бортовых катапульт. То, что для американских авианосцев — излишество, для бывшего француза — необходимость, условие боеспособности. Сейчас, послушные гидравлическому приводу, из бортов авианосца выдвигаются толстые короткие выстрелы — направляющие катапульт. Сверху может показаться, что авианосец решил полетать сам, расправляет крылья… Насмешку над крыльями. Культяпки! Такие бывают у драконов на плохих иллюстрациях к детским книжкам.

Гремит под ботинками трап.

Ангар устроен под взлетной палубой, но над ним, кольцом, в два яруса, прилепились каюты и кубрики. Лучшее место на корабле: свет из иллюминаторов, отличная вентиляция, жара от машин не доходит. Здесь же командирский салон, кают-компания, лазарет, комната, в которой дежурные летчики ждут приказа на вылет. И, точно на корме парусного фрегата века так семнадцатого — двери на балкон. Пространство полтора метра шириной, с одной стороны надстройка, с другой — леера. На чертеже написано: переходный мостик. Длинно, да и корабль — француз! Потому даже в официальных бумагах все чаще мелькает другое слово.

Бульвар.

«Верхний» или «нижний» — смотря при которой из галерейных палуб состоит.

Вместо скамеек на бульваре встречаются железные сиденья, вместо зеленых ветвей вверх глядят стальные. На верхнем — потоньше, цветут нитями трассеров: спаренные тяжелые «браунинги», зато их двадцать. На нижнем — только шесть, зато они гордо зовутся зенитной батареей дальнего боя. Эти умеют забрасывать небо дымными розетками шрапнели…

Верхняя ангарная палуба. Внизу еще одна галерея и только под ней — нижняя ангарная, но Колокольцеву — сюда. Обе катапульты здесь, и на той, что по правому борту, стоит его самолет.

Привычный, ежедневный вопрос механику:

— Как машина?

Командиру авиагруппы докладывают о состоянии всех самолетов, но этот — его личный.

Если сам Колокольцев — при сетчатом шлеме, белом шелковом шарфе и холеных усиках на длинном лице лишь кажется асом империалистической войны, механик его самолета действительно повоевал в старом флоте. Сперва охранял ангар с «Ньюпорами» и «Вуазенами», потом был допущен с ветошью и маслёнкой к самым первым истребителям Григоровича. Сейчас — уверенно командует штатом мотористов и оружейников, но ощущение причастности к чуду полета его так и не оставило. Сам изображать жаворонка в небесах не сподобился, зато других запускает третий десяток лет.

Службу на корабле именует «муравьиной», и тихонько клянет, точно бывший кулак — коллективизацию. На берегу у механика свое хозяйство, чужой не лезь! На авианосце, не то что колхоз — коммуна. Эскадрилья — один многомоторный, многофюзеляжный самолет. До ввероенного тебе кусочка матчасти без чужой помощи не добраться, не выкатить на палубу, не поставить на катапульту.

Катапульты! Они — единственное, что радует старого механика в корабельном хозяйстве. Для человека, смыслом жизни которого стал уходящий в небо истребитель, штука, что выбрасывает машину в небо — чудо, до которого посчастливилось дожить, не хуже внуков.

— Обе машины в порядке, — механик намекает на катапульту. — Выстрелим как из пушки… хоть на Луну!

За истребителем командира — очередь на семнадцать моторов. Нелаевская эскадрилья ждет взлета. Суеты нет, сегодня никто не будет щелкать секундомером, отмерять приближение ангарной команды к заветной норме выпуска самолетов — одна машина в две минуты. Сейчас задача поставлена проще и жёстче: в первом массовом подъеме не угробить ни лётчика, ни машины. Немало для людей, что увидели катапульту месяц назад.

Джереми О’Тул поминутно поминает свой «Лексингтон».

— На нашем авианосце…

Забывает, что между американским и советским подходом, как ни крути, большая разница. Американцы любят все отрабатывать на земле, не пеше-по-самолетному, а на тренажерах, что дороже истребителей. Перед допуском к ночным полетам наматывают часы в закрытом ящике с приборами, снаружи сидит целая комиссия: имитируют реакцию машины, прокладывают условный путь по карте, подбрасывают вводные. Ящик «реалистично» трясет, воздух внутри сперт, точно в кабине с плохой вентиляцией.

Оттуда выпускают на учебный самолет-спарку, одна из кабин которого закрывается тканевым колпаком. Опустить его — и для курсанта наступает беззвездная ночь, но для инструктора — отличный лётный денек.

Когда американский пилот впервые уходит в ночь сам, он уже многое умеет.

Беда в том, что небо — сложнее тренажера и пакостней самого придирчивого экзаменатора. Летчик, что прошел американскую подготовку, нередко разбивается из-за самоуверенности.

Советский метод иной — по крайней мере, был иным во времена учебы Колокольцева. Не было не то, что тренажеров — обычных, без колпаков и приборов ночного полета, спарок не хватало! Между У-2 и современным истребителем — не две-три «промежуточных» учебных машины, а все тот же истребитель, только старый, с ненадежным мотором, с крыльями, обшивку с которых ободрали, чтобы не взлетел. Слепой полет? Шторка в кабине обычного одноместного истребителя. Или…

Инструктор долго смотрит в небо. Пора знакомить со слепым полетом очередного курсанта. Погода — самая та.

— Облака на пяти тысячах, — говорит инструктор. — Задача: войти в облачный слой и, используя его как прикрытие…

Ночи нет. Если курсант не сумеет ориентироваться в облаках — он может спуститься ниже, увидеть землю… Возможно, слишком близко. Возможно, он не увидит ее вообще, случится туман, и пилот, не веря альтиметру, врежется в сырую росистую твердь.

Может, ветер разгонит облака, и упражнение придется повторить в другой день, и надеяться, что уж на сей раз метеорологи не наврут. Тогда будет бьющее в очки молоко, и выглядывающий из белого киселя край крыла или хвост машины инструктора. Может, совместный полет не даст потерять себя, спасет — но бывает, что самолеты сослепу натыкаются друг на друга, и училище морской авиации хоронит разом ученика и учителя.

Курсантов гибнет столько же, сколько при американском методе.

Инструкторов — больше.

Все, что поменялось за последние годы — на самолетах появилась нормальная радиосвязь, и катастрофы стали реже. Рядом с зашторенным слепышом летит поводырь. Чуть что — окрик на ультракоротких:

— Ручку на себя!

В армейской авиации, было, берегли топливо, американский высокооктановый бензин. Валюта! Итог: круглолобый «Хок» врезается в тяжелый рекордный самолет… Страна прощается сразу с двумя героями Советского Союза. Командующий ВВС РККА снят с должности, арестован.

Завет адмирала Макарова: «в море — дома», хорош и для летчиков, только у них вместо моря — небо над ним!

Добровольческая эскадра не может себе позволить обычные нормы потерь при тренировках, ни американские, ни советские. Колокольцев помнит: при подготовке палубных летчиков разбивается одна машина из пяти, погибает каждый десятый курсант. Это немного, но на авианосце нет в запасе ни людей, ни самолетов. Еще и поэтому Колокольцев сегодня стартует первым.

Александр Нилович летчика империалистической войны лишь изображает, но ас он настоящий. Если с катапультой что-то не так, у него больше шансов спасти машину и себя.

Последним стартует американец. Его дело — отследить работу эскадрильи, подметить огрехи.

Из окна в борту ангара несет свежестью — чуть пряной, со сладким привкусом нефти и кисловатым — сырой стали. Облачный потолок на восьми тысячах метров. Отличный день для полетов!

Летчик легко вспрыгивает на крыло. Последний раз поправляет усы — чтоб ловчей вошли под кислородную маску. Коробочки ларингофонов прилажены к гортани, «остров» слышит хорошо. Проверка всего, что можно проверить из кабины.

— Первый готов.

Этим он отличается от командиров морских авиационных полков. Над теми может случиться летающее начальство, но авианосец у Греции и СССР пока один на две страны. Потому отныне и надолго Колокольцев — «Первый». Это — отлично!