Пилот только презрительно хмыкает.

Фишки на суконных полях, карты в руках… Пробовал. Не затягивает. То ли дело, когда навстречу несется земля, стрелка альтиметра отматывает круги, спидометра — дрожит, но медленно ползет вперед, и стонет набор, и трещит обшивка. Над головой проносятся пушечные очереди — японский истребитель пытается догнать, но куда ему? У него в таком пике оторвет перкалевые крылья. Вот оно, превосходство металла над деревом. Главное — вовремя взять ручку на себя, чтобы, когда будешь выходить, по пути задравшегося носа оказалось брюхо вражеского самолета. Тогда — выжать гашетки, четыре «браунинга» вспарывают это брюхо очередями, и японец разлетается, точно большой шрапнельный снаряд.

Или — туман, смутные очертания гор, мотор кашляет от высоты и сырости, и в любое мгновение перед носом может возникнуть зеленая стена гималайских предгорий.

Это — жизнь. А фишки… Даже с куревом и выпивкой — скучно. Опять же, возвращение разное. Когда Джереми уходит на чужие войны, жена кричит: «Хоть бы тебя убили! Больше не приходи!» Но плачет на плече, и несет в банк его заработок, когда пилот-инженер с виноватым видом является домой. И они счастливы — месяц, два, разок Джереми спокойная жизнь не приедалась целых полгода. Потом он снова уходит веселиться — на испытательные полеты, дальние линии, далекие от Америки войны. Снова и снова возвращается победителем. А в казино — какая победа?

Когда-то Джереми надеялся, что друг поймет. Вытащил в небо — пассажиром. Увы, тот лишь позеленел, да и заднюю кабину пришлось чистить. Что поделать, если у хорошего человека из подошв ботинок в землю уходят корни?

— У меня к тебе дело и тема, — сказал Джереми. — Мое воспитание оставь жене, она вечно путает меня с сыновьями… Так вот — сейчас у меня действительно хорошие шансы не вернуться. Я взял неплохие деньги за работу инструктора, но драка будет рядом, и самолет для меня наверняка найдется.

— Китай?

— Европа. Где — неважно, если меня собьют, то над морем, в птичке моей разработки. Я написал рассказ… три рассказа. Сюжет один, обстоятельства чуть разнятся: сбит в воздушном бою, сбит корабельными зенитками, не вернулся на авианосец, потому как некуда было… Ты понял?

Кивок.

Что тут не понять? Летчик-писатель предчувствовал смерть и точно описал ее в рассказе. Романтика, даже мистика… Обыватель съест и попросит добавки. Летчик ухмыльнулся.

— Я не собираюсь гибнуть, но поговорил с одним человеком, он и подучил, как обыграть смерть на ее поле. Умный человек предусматривает все. Так что — гонорар за рассказ и все статьи, что ты напишешь по теме, делим пополам. Половину тебе, половину моей семейке.

Еще кивок. Неожиданный вопрос.

— Это ты в Китае набрался? Звучит похоже на узкоглазых. Лао-Цзы, У-цзы?

Джереми пожал плечами, поставил стакан на стол.

— Не в Китае, уже здесь, хотя про мистера Лена Гао-тена там говорили много. Так вот, что ты сейчас от меня услышал, только первая часть. Часть вторая: те рассказы, которые не подойдут, ты не выбрасываешь, зато правишь своей рукой и выбрасываешь попозже, так, чтобы сама история уже потускнела, но не забылась.

— Лет через пять?

— Сам посмотришь. Линию понимаешь сам: мол, никакой мистики, заработок на собственной смерти, страховка для семьи… Это тоже пойдет: романтический герой становится парнем с твоей улицы, такое всегда находит спрос. Потом выжидаешь еще, и сдаешься, признаешь, что те рассказы довел до ума сам, а у меня были лишь черновики. Вот и выходит, что герой крутил в голове варианты, чего-то такого ждал, но выбрал именно то, что и случилось…

Джереми улыбается.

— Моей жене и тебе — деньги, мне — посмертная слава.

Друг-журналист взвешивает на ладони толстую пачку бумаги. Все варианты, беловые и то, что якобы черновики… По увесистости — роман!

— Если выживешь, все пропадет?

Улыбка Джереми становится шире.

— С чего бы? Поменяю имена, добавлю любовную историю, и будет именно роман про героических авианосных летчиков. Я не Хемингуэй, но продать будет можно.

Он отставил стакан, из которого так и не отпил. Прогноз может и ошибаться. Вдруг завтра будет чистое небо? Небо, в котором ему звенеть мотором истребителя!

19 марта 1941

Гавань Норфолка, греческий авианосец — бывший французский «Беарн».

Сегодня учения, массовый взлет. По советским меркам, тридцать самолетов — немного, в финскую поднимали и в десять раз больше, но для авианосца это удар даже не кулаком — сцепленными в замок руками.

Разрешения получены, американская береговая охрана оцепила район учений. Нос корабля смотрит в море, в сторону восхода. Небо еще черное, темноту от палубы бывшего «Беарна» отгоняет серебряный свет прожекторов. В отличие от доброй желтизны обычных лампочек или тревожной синевы аварийного освещения — безразличный и точный. Под ним на досках палубы четко различима каждая ниточка, на боках самолетов видны швы соединений, их желтые крылья кажутся белыми, алюминиевые корпуса масляно блестят.

В предрассветную ночь уйдет тридцать машин, но на корме собралось только двенадцать. По палубе ползут длинные тени — это медленно, как своды ленинградских мостов, закрываются броневые створки над лифтами. Все самолеты, которые следовало поднять на палубу, наверху. Урчат, каждый в две глотки, греют моторы. Есть десятиминутная готовность!

Капитан второго ранга Колокольцев подкручивает ус. На нем летный комбинезон, грудь схвачена лямками парашюта — мешок с последним шансом горбит спину. В руках командира авиагруппы особая подушечка, счастливая. Последний взгляд с верхотуры «острова»: все ли в порядке?

Если смотреть на груммановских монстров сверху, из «острова», не такие они и страшные. Выводок щенят, у каждого в пасти кость не по росту… От головного машет рукой комэск, Георгий Валльян. Вспрыгивает на крыло, выпускает в кабину здоровенный пушистый комок. Его истребитель всегда двухместный. Георгий уверяет: пока кот на месте, они над волнами не заблудятся, какую карусель не пришлось бы открутить.

Видно, была история. Сам Колокольцев тоже неспроста с подушечкой в руках ходит. Довелось капитану второго ранга полетать на машине французского типа: парашют на спине, сиденье внизу. После этого тот, что укладывается под задницу, два раза подряд не раскрылся — основной не выходит, запасной — жгутом… Для проверки прыгал с тем, что крепится на спине — порядок!

Хорошо, к тому времени дорос до командира полка, и механики переделали сидение его самолета на французский образец. С Эф-два-А оказалось еще проще, у американцев в числе летчиков-испытателей есть пилоты, что попали под ту же примету парашютной ревности. Французскую спинку, с чашей для парашюта, на один из «брюстеров» поставили по первому намеку, а для нижней части выдали подушку — заменитель парашюта.

Так Колокольцев и гремит подошвами по лестнице: подушка в руках. Груммановцы их в самолете не оставляют — значит, не надо?

Стоит спуститься на уровень палубы, как благоприятное впечатление от двухмоторных самолетов развеивается. Отсюда видно, что нижней челюсти, которая надежно придерживала бы плоскость, у самолетов нет. Неприятно.

Колокольцев доволен, что полетит на другой машине. Старый знакомец Эф-два-А выучил новые штуки, но чтобы в них поучаствовать, надо спуститься в ангар. Палубных катапульт американцы не поставили, самим не хватает, зато вместе с авиагруппой с авианосцев «Лексингтон» и «Саратога» сняли оборудование, которым сами янки не пользуются. Для их авианосцев бортовая ангарная катапульта — лишний вес. У них быстрые лифты, на бывшем «Беарне» — медлительные. У них палубы — простая конструкционная сталь, у французов — двадцать пять миллиметров броневой, поверх — семьдесят миллиметров африканского железного дерева. Под каблуками — звонко, за подошвы и шины колес палуба сама держит, выносит злую атлантическую волну. Хорошая палуба, но на то, чтобы ее открыть или закрыть, нужно целых пять минут. Добавить к этому медленный самолетоподъемник — выйдет, что только поднимать на палубу ударную эскадрилью приходится больше получаса.