Двери открываются сразу. Мы заходим. Я встаю к дальней стене, скрещиваю руки на груди. Он — напротив, руки в карманы пальто, смотрит спокойно, но в глазах уже тот самый огонёк.

— Подвези, до дома, — говорю, не глядя на него. — Выгляжу как бомж после трёхдневной попойки.

Он медленно скользит взглядом сверху вниз: растрёпанные волосы, мятая блузка, одна пуговица расстёгнута (чёрт знает когда), юбка перекосилась, чулок со стрелкой.

— Нет, — говорит он тихо. — Не как бомж. Соблазнительно. Как женщина, которую только что хорошо оттрахали и оставили досыпать в кресле. И которая всё равно выглядит так, что хочется повторить.

Я фыркаю, но выходит скорее похоже на выдох.

— Осторожнее, Ракитин. Я твой адвокат, а не очередная подружка из твоего фан-клуба «мокрые трусики».

Он не отвечает. Просто нажимает кнопку «стоп». Лифт замирает между этажами с лёгким толчком. Свет чуть мигает.

Я вскидываю бровь.

— Что ты делаешь?

— То, чего никогда не делал, — говорит он, делает шаг ко мне, второй, и я уже упираюсь спиной в холодную стену лифта. — Не начинал первым.

И целует.

Не мягко. Не осторожно. Сразу глубоко, властно, как будто у него на это было право с первой секунды, как я переступила порог СИЗО. Одна рука у меня на талии, прижимает так, что я чувствую каждый его палец сквозь ткань. Вторая — в волосах, сжимает узел на затылке и чуть оттягивает голову назад, открывая горло. Его губы жёсткие, требовательные, вкус — кофе.

Я должна оттолкнуть. Должна ударить. Должна хотя бы укусить.

Вместо этого я вцепляюсь пальцами в его пальто и целую в ответ — зло, жадно, кусаю губы. Он рычит мне в рот, прижимает меня всем телом к стене, и я чувствую, какой он твёрдый.

Когда он наконец отрывается, мы оба дышим так, будто пробежали марафон.

— Возражение? — спрашивает он хрипло, не отводя взгляда.

Я облизываю распухшую губу и со всего размаха бью по лицу.

Хлопок выходит громким, резким, как выстрел в этой тесной коробке лифта. Ладонь горит, будто я ударила не по щеке, а по раскалённой сковороде. Его голова чуть дёрнулась в сторону, но он даже не моргнул. Только медленно поворачивается обратно, и на скуле уже проступает красный след моих пальцев.

Мы смотрим друг на друга. Дышим тяжело.

Он не злится. Совсем. В глазах — только тёмный, почти звериный интерес. Уголок губ приподнимается, будто я только что сделала ему самый приятный комплимент за всю его жизнь.

— Хорошо, — говорит он тихо, хрипло. — Теперь моя очередь.

И целует снова.

На этот раз я не успеваю даже подумать о пощёчине. Он просто врывается, как будто я уже давно сказала «да», просто забыла произнести это вслух. Рука в волосах сжимается сильнее — узел окончательно разваливается, пряди падают на плечи. Вторая ладонь скользит вниз, под пальто, под юбку, прямо по бедру, выше, выше, пока пальцы не упираются в кружево чулка. Я вздрагиваю всем телом, но не от холода.

Он отрывается на миллиметр.

— Скажи «нет», — шепчет прямо в губы. — Сейчас. Пока можешь.

Я открываю рот.

И не говорю ничего.

Только выдыхаю — прерывисто, жалко, как будто это последнее слово умирающего.

Он понимает всё без слов.

Лифт всё ещё стоит. Где-то между этажами. Время остановилось.

Его рука поднимается выше — медленно, мучительно медленно, — пока большой палец не касается ткани трусиков. Я уже мокрая. Понимаю это одновременно с ним. Он тоже понимает. Усмехается мне в губы, не отрываясь.

— Вот и всё, — шепчет. — Возражение отклоняется.

И входит пальцем. Резко. Глубоко. Без подготовки.

Я задыхаюсь, в его рот, цепляюсь за плечи пальто, ногти впиваются в ткань. Он не даёт мне опомниться — второй палец, третий, ритм, от которого колени подгибаются сразу. Я бы упала, если бы не стена за спиной и его тело, которое прижимает меня так, что дышать можно только им.

Голова запрокинута, глаза закрыты. Я не вижу его — чувствую. Как он двигается во мне, как большой палец находит клитор и нажимает — точно, безжалостно. Как губы скользят по шее, зубы прикусывают мочку уха.

— Посмотри на меня, — приказывает тихо.

Я открываю глаза.

Он смотрит прямо. Глаза в глаза. Ни тени улыбки. Только концентрация хищника, который наконец поймал добычу.

— Скажи, кто ты.

Я пытаюсь собрать остатки разума.

— Твой… адвокат, — выдыхаю.

— Неправильно.

Ещё одно движение пальцев — глубже, сильнее. Я стону в голос, не сдерживаюсь.

— Скажи.

— Я… Анна... ааа...

— Скажи, что ты моя — рычит и снова двигает пальцами внутри. В глазах темнеет, я хочу кончить, но он будто чувствует и останавливается.

— Иди к черту, — вырывается у меня.

Он смеётся — низко, в самое горло, и этот звук отдаётся у меня между ног громче, чем его пальцы.

— К чёрту? — переспрашивает тихо, почти ласково. — Нет, малыш. Ты идёшь ко мне.

И выходит из меня полностью. Резко. Пустота такая, что я чуть не всхлипываю в голос.

Он отходит на шаг. Лифт всё ещё стоит. Я прижата спиной к холодному металлу, юбка задрана до талии, трусики промокли насквозь, ноги дрожат. Он смотрит сверху вниз — спокойно, как будто мы обсуждаем погоду, только в глазах огонь, который сейчас спалит меня дотла.

— На колени, — говорит.

Я даже не успеваю подумать «нет». Колени сами подгибаются. Пол холодный, жёсткий. Я опускаюсь прямо перед ним.

Он не помогает. Не прикасается. Просто смотрит, как я сама делаю это. Как сама расстёгиваю ему ремень. Как сама расстёгиваю ширинку. Как достаю его — твёрдого, горячего, уже влажного на кончике.

Я поднимаю глаза. Он смотрит сверху — властно, без улыбки.

— Открой рот.

Я открываю.

Он входит — медленно, до конца, пока я не чувствую его у самого горла. Одна рука в моих волосах — не тянет, просто держит, как поводок. Вторая — на стене лифта, над моей головой.

— Теперь правильно, — шепчет. — Скажи.

Я не могу говорить — он во рту. Только мычу что-то невнятное, слёзы на глазах от напряжения.

Он выходит почти полностью, даёт мне вдохнуть.

— Скажи.

— Твоя, — выдыхаю хрипло. — Твоя… сука.

Он рычит — действительно рычит — и входит снова. Жёстче. Глубже. Ритм задаёт он. Я только принимаю. Слёзы текут по щекам, тушь размазывается, но мне плевать. Я хочу, чтобы он кончил мне в рот прямо здесь, в этом долбаном лифте, чтобы потом я могла встать и уйти с его вкусом на губах.

Он чувствует. Конечно, чувствует.

— Не сейчас, — шепчет, выходит, поднимает меня за волосы — не больно, но твёрдо. Прижимает спиной к стене. Целует — глубоко, грязно.

— Ты кончишь, когда я разрешу. Где разрешу. И как разрешу.

Его рука снова между моих ног — два пальца сразу, без предупреждения. Я кричу ему в рот.

— Тихо, — шепчет. — Ты же не хочешь, чтобы все услышали, как Анна Игоревна Северьянова кончает в лифте от пальцев своего подзащитного?

Я кусаю его за губу — до крови. Он только шире улыбается.

— А вот за это, будешь наказана. — и вынимает пальцы. Нажимает кнопку и лифт двигается вниз.

Прошло три месяца, двенадцать дней и примерно восемь часов с того утра, когда я вышла из его лифта на ватных ногах, с распухшими губами и вкусом его на языке.

Я больше не видела Кирилла Ракитина. Ни разу.

Он не звонил, не писал, не появлялся в офисе и не присылал внезапных «приезжай». Дело по мошенничеству с участком я закрыла за девятнадцать дней: продавец неожиданно «передумал», вернул двадцать миллионов плюс шесть процентов за пользование чужими деньгами, подписал отказ от любых претензий и уехал в Лондон «лечить депрессию». Я получила свой гонорар (отдельный счёт, Кайманы, без вопросов), отправила Ракитину короткое «дело закрыто, документы в приложении» и больше не ждала ответа.

Ответа не было.

Как будто тот лифт никогда не останавливался между этажами.