Наконец, когда я уже не могу, когда слёзы текут по щекам, он рычит:

— Теперь давай, Анна. Кончай для меня.

И я кончаю — взрываюсь, кричу его имя, тело бьётся в судорогах, волны накатывают одна за другой, пока мир не темнеет. Он держит меня, вылизывая до последней капли, и когда я наконец обмякаю в кресле, поднимается, стирает с губ мой вкус и целует — глубоко, грязно, заставляя попробовать себя на его языке.

— Вот так, — шепчет. — А теперь... одевайся. Жду в машине.

Машина останавливается у тех самых ворот, которые открываются автоматически, без лишних слов или сигналов. Я выхожу первой, не дожидаясь, пока он откроет дверь, — ноги всё ещё немного дрожат после того, что произошло в моей квартире, но я держу спину прямой, как всегда в зале суда. Дом выглядит так же, как в тот раз: тёмный кедр, стекло, минимум света, шепчущий о власти и секретах. Дверь открыта, внутри тепло и тихо, пахнет деревом и чем-то пряным.

Я вхожу, переступая порог, и сразу чувствую, как воздух здесь другой — густой, насыщенный им. Поворачиваюсь, скрещиваю руки на груди и спрашиваю прямо:

— Ну и зачем я здесь?

Кирилл следует за мной, в руках пакеты из того итальянского ресторана на Тверской, куда мы заехали по пути. Он ставит их на кухонный островок — аккуратно, без суеты, как будто это обычный вечер, а не продолжение той безумицы, которую он устроил у меня дома.

— Хочу поужинать с тобой, — отвечает он спокойно, начиная распаковывать: паста карбонара, тирамису, бутылка вина — всё то, что он заказал, не спрашивая меня.

Я усмехаюсь, опираюсь на спинку стула, и вырывается:

— Не наелся?

Он резко поворачивается, уставившись на меня с удивлением — брови приподняты, глаза чуть расширились. Секунда тишины, и вдруг он смеётся — низко, искренне, запрокидывая голову назад, и этот смех отдаётся во мне вибрацией, как эхо от его голоса в лифте. Смех затихает, но в глазах остаётся искра — тёплая, почти нежная, чего я от него не ожидала.

— О, Анна Игоревна, — произносит он, всё ещё улыбаясь, подходя ближе и беря меня за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. — Ты меня недооцениваешь. Я только начал. Аппетит у меня... огромный.

Его большой палец скользит по моей нижней губе, слегка надавливая, и я чувствую, как тело снова реагирует — предательски, мгновенно. Но я не отстраняюсь, только приподнимаю бровь.

— Расхваливаешь себя?

Он отпускает меня, разворачивается к пакетам, достаёт тарелки из шкафа и начинает раскладывать еду.

Я сажусь за стол, наблюдая за ним: движения точные, уверенные, как у человека, который привык контролировать всё, даже ужин после... после такого.

— Вино?

— Давай.

Он наливает, подаёт мне бокал, садится напротив. Глаза в глаза, как всегда.

— Ну и? Что дальше? — спрашиваю, засовывая пасту в рот — Свяжешь меня в подвале, прикуешь цепями к кровати? Кляп в рот и дилдо в жопу?

Улыбается.

— О? А ты так хочешь?

Я проглатываю пасту, не отводя взгляда. Вилка звякает о тарелку чуть громче, чем нужно.

— Хочу? — переспрашиваю, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки под грудью. — Нет, Кирилл Андреевич. Я просто пытаюсь понять правила игры. Ты ведь любишь, когда всё чётко: кто, кому, как и насколько глубоко.

Он ставит бокал, не сводя с меня глаз. Улыбка не исчезает, но становится другой: острее, хищнее.

— Сейчас я просто хочу поговорить.

— Поговорить? Ты притащил меня сюда после того, как... — слова застревают в горле и я делаю глоток вина — …и теперь хочешь поговорить?

Он не шевелится. Только смотрит — спокойно, почти лениво, но я уже знаю этот взгляд: он может быть абсолютно неподвижным и при этом держать меня крепче любых наручников.

— Именно, — подтверждает он.

Я прищуриваюсь.

— Хорошо. Говори. Только не надо мне рассказывать, что ты вдруг стал романтиком и хочешь узнать, какой у меня любимый цвет.

Он чуть наклоняет голову, будто взвешивает мои слова.

— Любимый цвет я и так знаю. Тёмно-синий.

— Ну конечно, — закатываю глаза. — Ты же всё обо мне выучил по досье. Дальше что, размер трусов тоже угадал?

Он смеётся — тихо, спокойно, без обычного хищного прищура.

— Трусы я уже видел, — отвечает, подмигивая, — но вот, например цветы… Какие любишь?

Я моргаю. Серьёзно? Цветы?

— Ты сейчас правда спрашиваешь про цветы?

— Правда. Пионы, розы, тюльпаны, орхидеи? Или вообще кактусы, чтобы не поливать?

Я откидываюсь на спинку стула, смотрю на него с подозрением, но он выглядит… нормальным. Как будто мы просто ужинаем вдвоём, а не после всего этого цирка.

— Не знаю, всякие дарили. Как то... безразлична к ним что ли.

Он кивает, будто записывает себе в голове.

— А десерт?

— Тирамису, — автоматически отвечаю и тут же прикусываю язык. — Подожди, ты же и так заказал тирамису.

— Угадал. Случайно, — поднимает руки в шутливом «я невиновен». — А если бы заказал крем-брюле, ты бы обиделась?

— Смертельно.

Он улыбается, теперь уже по-настоящему, без подтекста.

— Соцсети ты не ведёшь, — продолжает он, крутя бокал в пальцах. — Телеграм только рабочий, ВКонтакте с 2012 года не заходила. За границу последний раз ездила… в 2019, если верить пограничникам. Крым не считается?

— Не считается.

— Тогда вопрос: что тебе вообще нравится, кроме работы и сажать плохих парней?

Я задумываюсь. Впервые за вечер не ищу подвоха, просто думаю.

— Море зимой, — говорю тихо. — Когда пусто, холодно и волны громкие. Старые советские детективы по телевизору в три часа ночи. Кофе с кардамоном. Дождь по крыше машины, когда внутри тепло и музыка играет. И… — я делаю паузу, — и когда кто-то готовит мне завтрак, не спрашивая, что я хочу. Просто ставит тарелку и всё.

Он молчит секунду, потом кивает.

— Завтрак завтра будет, — говорит так, будто это уже решено. — Овсянка с ягодами и грецкими орехами. Ты любишь грецкие орехи, я видел, как ты их в офисе воровала у секретарши.

— Я не воровала, я конфисковывала.

— Конечно, — он улыбается. — Конфисковывала.

Тишина приятная. Не напряжённая, не игровая. Просто тишина.

— А ты? — спрашиваю я.

— Я?

— Да. Что тебе нравится, кроме… ну, вот этого всего.

Он смотрит в бокал, потом на меня.

— Когда ты смеёшься. Пока слышал только один раз — по телефону, когда ты с подругой говорила. Хочу ещё.

Я чувствую, как щёки теплеют.

— Это нечестно.

— Я и не обещал играть честно, — пожимает плечами. — Только эффективно.

Я беру ложку, ковыряю тирамису.

— Ладно, — говорю. — Один-ноль в твою пользу.

Я кладу ложку, вытираю рот салфеткой и смотрю на него прямо.

— Скажи мне одну вещь, — говорю спокойно, но внутри уже всё напряглось. — Со всеми двенадцатью… ну, или одиннадцатью… ты тоже вот так сидел? Паста, вино, «какой десерт любишь», «какие цветы»? Просто ужинал, разговаривал, узнавал их поближе, а потом… дальше по сценарию?

Кирилл ставит бокал, не торопится отвечать. Просто смотрит на меня секунду-две, потом уголки губ медленно поднимаются в той самой улыбке, от которой у меня обычно всё внутри переворачивается.

— Ревнуешь? — спрашивает он тихо, с явным удовольствием в голосе.

— Отвечай, — не ведусь я.

Он откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди.

— Нет, Анна. Не так. С некоторыми был ужин в ресторане, с некоторыми — кофе в офисе, с одной — даже завтрак на яхте. Но вот так, дома, с пастой из пакета и тирамису в картонной коробке… ты первая.

Я молчу. Хочу найти в его словах подвох, но он говорит ровно, без привычной насмешки.

— И разговоры были другими, — продолжает он. — Они рассказывали мне, чего хотят: деньги, связи, должности, славу. Я слушал. Иногда давал. Иногда нет. А потом всё заканчивалось тем, что они получали то, чего просили… и ещё немного больше, чем могли вынести.