— Ань... это из-за него? Ракитина?

— Да.

Она вздыхает.

— Приезжай. Я жду.

Я кладу трубку, собираю вещи. Выключаю свет и выхожу. На улице ловлю такси, сажусь на заднее сиденье и смотрю в окно.

"Это конец, Ракитин. Ты не получишь меня. И не получишь ребенка."

Но внутри, в самом глубине, что-то шепчет: "А если он уже знает?"

Я проснулась от резкого звука уведомления. Телефон лежал рядом на тумбочке — экран светился, разрываясь от входящих сообщений. Сердце сжалось: снова он. Но нет — это было электронное письмо.

«Уведомление о назначении судебного заседания. Дело № 2‑4589/2024 Дата: 17 декабря 2024 года, 10:00. Зал № 3»

Я села на кровати, чувствуя, как холодный пот пробежал по спине. 17‑е. Это через три дня.

— Чёрт, — прошептала, перечитывая письмо. — Чёрт, чёрт, чёрт…

— Аня? — Ленка приоткрыла дверь, заглянула в комнату. — Ты в порядке?

Я молча показала ей экран телефона. Она прочла, нахмурилась.

— Это оно?

— Да.

— И что теперь?

Я сжала телефон в руке.

— Теперь я должна быть в зале. В этот день. В это время.

— У тебя же шестнадцатого… — Ленка запнулась, не решаясь произнести вслух.

— Да, — я сглотнула, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Шестнадцатого у меня аборт.

Ленка села на край кровати, взяла меня за руку. Её пальцы были тёплыми, почти обжигающими.

— Ань, ты уверена? Может, ещё раз подумаешь?

— Нет. — Я вырвала руку, встала, подошла к окну.

За окном шёл мелкий декабрьский дождь, размывая огни города. Как будто сама природа плакала за меня.

— Но это же… — Ленка всхлипнула. — Это же ребёнок. Твой ребёнок.

— Мой? — Я резко развернулась. — Или его? Его, Лен! Ребёнок монстра, который сломал дюжины жизней. Который и мою жизнь превращает в ад.

Тишина. Только дождь стучит по стеклу.

— Я должна это сделать, — повторила тише. — И должна быть в зале суда семнадцатого. Это моё дело. Моё последнее дело, наверное.

— Почему последнее?

Я невесело усмехнулась:

— Потому что после всего этого я уеду. Далеко. Так далеко, что даже он не найдёт.

Ленка молчала долго. Потом тихо спросила:

— А если он уже знает?

Этот вопрос ударил, как молния. Я закрыла глаза, пытаясь унять дрожь.

— Тогда у меня есть два дня. Два дня, чтобы довести дело до конца. Два дня, чтобы… — голос дрогнул, — чтобы избавиться от всего, что связывает меня с ним.

Я пришла в клинику ровно к 9:00.

Двери распахнулись с тихим шипением, и меня окутал стерильный запах антисептиков. В холле — ни души. Ольга стояла у регистратуры, кивнула мне едва заметно.

— Всё готово. Пройдём.

Мы двинулись по безмолвному коридору. Мои шаги гулко отдавались в тишине.

В кабинете было тепло. Слишком тепло. Я сняла пальто, села на кушетку, сжимая в руках сумку.

— Нервничаешь? — Ольга поставила на столик лоток с препаратами.

Я хотела сказать «нет», но губы не слушались. Вместо этого кивнула.

— Это нормально, — она налила воды в стакан. — Выпей.

Я сделала глоток. Вода была безвкусной, как всё вокруг.

Всё шло как в тумане.

Анализы. Осмотр. Подписание бумаг — моя рука дрожала, когда выводила подпись. Потом — таблетка. Горькая. Я запила её водой, чувствуя, как по горлу стекает что‑то холодное.

— Сейчас побудь здесь, — Ольга указала на кушетку. — Я буду рядом. Если что‑то почувствуешь — сразу говори.

Я легла, уставившись в потолок. Белые плитки, ровный свет лампы. Как в морге, — мелькнуло в голове.

— Ты не одна, — тихо сказала Ольга, садясь рядом. — Я здесь.

Я закрыла глаза.

Боль пришла не сразу.

Сначала — тяжесть внизу живота, будто кто‑то положил туда горячий камень. Потом — тянущие спазмы, мягкие, но настойчивые. Я сжала край кушетки, стараясь дышать ровно.

— Нормально? — Ольга коснулась моего запястья, проверяя пульс.

Я кивнула, не открывая глаз.

А потом — резкая, острая боль, как нож, вонзившийся в живот. Я вскрикнула, свернулась калачиком.

— Тихо, тихо, — её руки были везде: поправляли подушку, смачивали мой лоб прохладной салфеткой. — Это пройдёт. Всё идёт как надо.

Я закусила губу, чтобы не закричать. Это конец, — повторяла про себя. Конец.

Когда боль отступила, я лежала, обессиленная, в липком поту. В ушах стучало, перед глазами плыли тёмные пятна.

— Всё? — прошептала я.

— Почти, — Ольга поправила одеяло. — Ещё пара часов наблюдения, потом я лично отвезу тебя домой.

Я закрыла глаза. В голове — пустота. Ни мыслей, ни чувств. Только эхо боли да далёкий шум города за окном.

Я вышла из машины Ольги у подъезда Ленки, кивнула ей на прощание и пошла вверх по ступенькам. Ноги были ватными, каждый шаг отдавался тупой болью внизу живота, но я держалась. "Это пройдёт", — повторяла про себя, как мантру. Дверь квартиры была приоткрыта — странно, Ленка всегда запиралась на два замка. Я толкнула её, вошла в коридор. Темнота. Только слабый свет из окна в гостиной пробивался сквозь дверной проём.

— Лен? — позвала тихо, нащупывая выключатель.

Щёлк. Свет вспыхнул, ослепив на миг. Я моргнула, и мир прояснился. В кресле у окна сидел он. Ракитин. Хмурый, как туча перед бурей, с бокалом виски в руке. Стекло поблёскивало в свете лампы, а на столе стояла бутылка — Macallan 1926, явно не из Ленкиных запасов, слишком дорого.

Ленка сидела на диване напротив, бледная, как привидение, руки сложены на коленях, взгляд в пол. Не двигается. Не моргает. Будто замороженная.

Сердце ухнуло в пропасть. Я замерла на пороге, чувствуя, как кровь отливает от лица.

— Сделала? — спросил он ровным тоном, не поднимая глаз от бокала. Голос спокойный.

— Да, — ответила, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Но он дрогнул.

Его губы сжались в тонкую линию. Он сделал глоток, поставил бокал на стол с тихим стуком.

— Легче стало?

Я молчала. Слова застряли в горле, как ком.

— Давно знаешь? — выдохнула наконец, делая шаг вперёд.

Он какое-то время молчал, взял бокал, покрутил его, глядя на янтарную жидкость. Потом поднял глаза на меня — серые, холодные, как лёд.

— С первого дня, как ты обратилась в клинику. От меня ничего не скрыть, Анна. Тем более если это касается тебя и твоего здоровья.

Я почувствовала, как пол уходит из-под ног. Стоять тяжело, поэтому я рошла и села рядом с подругой.

— Почему не остановил?

Он усмехнулся — коротко, без радости. Встал, медленно, как хищник, и подошёл к окну. Стоял спиной ко мне, глядя на дождь за стеклом, руки в карманах брюк.

— А зачем? — сказал тихо, — Ну родила бы ты его, а дальше что? Всю жизнь ненавидела меня за то, что я отнял у тебя твою жизнь? Нет, Ань, я хочу что бы ты захотела этого сама.

— Сама захотела… что именно? Ребёнка от тебя? Или чтобы ты меня сломал окончательно?

Он наконец повернулся. В комнате было полутемно, свет только от торшера, и его лицо казалось высеченным из камня.

— И то, и другое, — ответил честно. — Но в правильном порядке. Сначала сломаю. Потом ты захочешь. Потом попросишь. И тогда я дам тебе столько детей, сколько захочешь. И ты будешь счастлива. Потому что будешь знать: это твой выбор. Не мой.

Я засмеялась. Сухо, надрывно, до кашля.

— Ты больной.

— Да, — легко согласился он. — Но ты тоже.

Он подошёл ближе, присел на корточки передо мной. Мы оказались на одном уровне. Его глаза, серые, почти чёрные в этом свете, смотрели прямо в мои.

— Ты сейчас думаешь, что ненавидишь меня, — сказал тихо. — И это нормально. Ненавидь. Плачь. Кричи. Бей, если хочешь. Но завтра в десять утра ты будешь в зале № 3. В своём самом строгом костюме. И сделаешь выбор. — он сделал паузу, провёл большим пальцем по моей нижней губе, — И что бы ты не выбрала, я приму твой выбор.