— Пусть войдёт.

Девушка кивает и исчезает. Дверь открывается шире, и в кабинет врывается Громов. Красный, как варёный рак, галстук сбит набок, пот на лбу блестит под лампами. Он врывается, а не входит — топает, сжимает кулаки, дыхание тяжёлое, как у быка перед корридой. Бешенство так и прёт из него, но я не двигаюсь. Сижу, смотрю прямо, уголок рта чуть приподнимается в улыбке.

— Ты серьезно? Четыре месяца? Я просидел там четыре месяца.

Молчу. Смотрю на него не моргая.

— Ты же мог даже не допустить суда, какого черта?

— Мог, но не захотел. А тебе было полезно посидеть, подумать.

— Полезно? Сука я...

Медленно встаю и он замолкает.

— Кажется ты забываешь с кем говоришь и где находишься — цежу сквозь зубы — Башкой надо было думать, что ты творишь.

— У нас проблема! — рычит он, не садясь, упираясь ладонями в мой стол так, будто хочет его перевернуть. — Пока я там сидел, Ковалёв сбежал! Этот ублюдок взял и растворился. Мои люди обыскали весь город, но ни следа. Если он заговорит — нам всем крышка!

Я молчу секунду, две. Смотрю на него, как на насекомое под стеклом. Ковалёв — это их совместный проект, для открытия филиалов, для отмыва денег. Я дал добро на операцию, но не вникал в детали. Не мой уровень. А теперь он врывается ко мне с "нами"?

— Это не моя проблема, — говорю спокойно. — А твоя.

Громов моргает, лицо наливается ещё гуще. Он ожидал крика, паники, приказа? Нет. Я не трачу энергию на таких, как он. Он — инструмент. Сломался — заменю.

— Но… Кирилл Андреевич, — заикается он, голос срывается. — Вы же… вы же дали добро! Если Ковалёв сдаст нас…

— Тебя, — поправляю тихо, но жёстко. — Сдаст тебя. Я здесь ни при чём. Ты его нанял, дал денег, ты его потерял. Исправлять тебе.

Он стоит, открывает рот, закрывает.

— Ты слишком много создаешь мне проблем. — выдыхаю.

— Я разберусь, все исправлю, но... должность ведь моя? Ты обещал.

— Если обещал, значит твоя.

В кабинет стучатся, и заглядывает Герман, начальник охраны.

— Иди — киваю Громову и тот быстро исчезает. — Говори.

— Анна Игоревна обратилась в частную клинику — начинает Герман — Записалась под чужим именем.

— Что за клиника? — спрашиваю ровно, хотя пальцы уже барабанят по подлокотнику. Тихо, но ритмично.

— "Мать и дитя" на Севастопольском проспекте. Оплатила наличкой, через подставное имя: "Екатерина Иванова". Но камеры на входе нас распознали. Имя не совпадает, но лицо — на все сто.

— Зачем она туда пошла?

Герман молчит.

— Зачем? — повторяю.

— Нам не известно. В базе не числится. Мы взломали их систему, но... там ни чего.

— Кто врач?

— Доктор Ольга Петровна Смирнова. Специалист по высокорисковым беременностям. Опыт — двадцать лет, стажировка в Европе.

Я встаю, подхожу к окну. Что же ты задумала, малышка?

— Можешь идти.

И как только он выходит, достаю телефон и набираю Анну. «Абонент выключен или находится в не зоне действия сети».

Всё. Абсолютно всё в моей жизни пошло через одно место. И всё из-за него. Из-за Ракитина.

Он медленно и методично разрушает мою жизнь. В его домике мы еще несколько дней там оставались. Много трахались и много отдыхали. Я даже сумела расслабиться на какое-то время.

Уже тогда я знала, что у меня небольшая задержка, но такое и раньше бывало — много работы, много стресса. Я не обратила внимание, никогда не обращала, максимум десять дней — и они приходили.

С Сашей я принимала таблетки, но когда мы расстались, пить их перестала. Не знаю почему? Может, просто решила, что партнера нет, а значит, и пить их незачем. Не могу ответить на этот вопрос. Факт остается фактом: месячные не пришли. И как только я вернулась домой, сразу сделала тест. Точнее, пять, потому что первым двум не поверила, а остальные три — просто так.

Тот секс в машине, когда я потеряла над собой контроль, стал для меня роковым. Я беременна. Это еще раз подтвердила Ольга.

Ольга Петровна Смирнова — моя бывшая клиентка. Харрасмент со стороны ее бывшего начальника в старой клинике. Дело я выиграла, а она пообещала помочь, если мне понадобится помощь.

— Ты уверена, Ань? Может, подумаешь? — говорит она спокойно, сложив руки в замок перед собой.

— Не о чем думать, мне нужен аборт.

— Ань, тебе скоро тридцать пять, потом может быть поздно.

— Мне не нужны дети, — говорю твердо, уверенно, но внутри все равно что-то болезненно сжимается. — Просто сделай это.

Ольга вздыхает и кивает.

— Хорошо. Нужно сдать анализы, и если все хорошо, сделаем на следующей неделе.

— Нужно на этой, как можно скорее.

— Боишься передумать?

— Боюсь, что может узнать отец ребенка, а этого допустить нельзя.

Ольга смотрит на меня долго, оценивающе, как будто пытается прочитать мысли под моим холодным фасадом. Я знаю этот взгляд — она видела меня в зале суда, когда я разрывала на части ее бывшего начальника, когда доказывала каждое слово, каждую смску, каждое прикосновение, которое переходило грань. Теперь она видит другую меня: уставшую, с темными кругами под глазами, в простой блузке и джинсах, без макияжа и без брони. Без того стального блеска в глазах, который всегда пугал оппонентов.

— Отец... — повторяет она тихо, откидываясь на спинку стула. — Ты не сказала ему?

— Нет. И поэтому, мое имя не должно ни где светится, и то что я делаю. Ни чего, понимаешь?

— Хорошо, Ань. Не мое дело судить. Сдашь кровь сегодня, УЗИ сделаем сразу. Если все в порядке, запишу тебя на послезавтра. Медикаментозный, без хирургии — так проще и меньше рисков. Но после... тебе нужно будет отдохнуть. Хотя бы пару дней.

— Я не могу отдыхать, — бормочу, вставая. — У меня дела. Суды. Клиенты.

Она качает головой, встает следом, подходит ближе и кладет руку мне на плечо. Жест теплый, материнский, от которого у меня ком в горле.

— Ань, ты не машина. Ты женщина. И это... это не просто процедура. Это решение. Оно останется с тобой. Убедись, что ты действительно этого хочешь.

Я отстраняюсь, киваю, но внутри все кричит: "Хочу! Должна!" Потому что ребенок от Ракитина — это не просто ребенок. Это цепь. Вечная связь с монстром, который уже и так держит меня в своих лапах. Если он узнает... Нет, он не даст мне выбора. Сделает все, чтобы удержать. Купит, запрет, сломает. А я не готова быть матерью. Не готова делить свою жизнь с кем-то, кого не могу контролировать. Не готова смотреть на маленькое лицо и видеть в нем его.

Выхожу из кабинета, сдаю анализы в соседней комнате — быстро, механически, без эмоций. Медсестра улыбается, говорит что-то о погоде, но я не слушаю.

«Ты все делаешь правильно, все правильно»

Домой еду на такси, телефон выключен — специально, чтобы он не дозвонился. Знаю, что он ищет меня. Знаю, что его люди уже, наверное, доложили о клинике. Но под чужим именем, наличкой — это даст мне фору. Хотя бы на день-два.

В квартире запираюсь, наливаю себе виски — первый за месяц, — сажусь у окна и смотрю на Москву. Город внизу пульсирует, как живое существо, а я чувствую себя в ловушке.

Я потеряла контроль — впервые за годы. И вот результат.

"Что, если оставить?" — мелькает мысль, но я давлю ее сразу. Нет. Дети — это слабость. А слабость в моей жизни — это смерть. Особенно с ним.

Телефон включаю только вечером. Семь пропущенных от него. Одно сообщение: "Где ты? Позвони. Срочно."

Я не звоню. Вместо этого набираю Ленку.

— Девочка, ты жива? — ее голос в трубке взволнованный, но теплый. — После аэропорта ты пропала! Я уже думала, звонить в полицию.

— Жива. Просто... дела. Слушай, можно я к тебе приеду? Погостить пару дней?

Пауза. Она чувствует, что что-то не так.

— Конечно. Приезжай. Что случилось?

— Потом расскажу. Только... никому не говори, что я у тебя. Никому.