— Ты... следил за мной?

Он качает головой — медленно, но уверенно.

— Не следил. Наблюдал. Просто... интересовался. Читал твои статьи, смотрел записи заседаний. Ты была как огонь в этом мире серых костюмов. А потом — ничего. Я ушёл в свои дела, ты — в свои. Жизнь пошла дальше.

Он замолкает на секунду, смотрит в сторону, будто вспоминает. Потом возвращает взгляд ко мне, и в нём мелькает что-то новое, животное.

— И вот ты снова сажаешь моего человека. Громова. Топ-менеджера из банка, который работал на меня косвенно. И я думаю: "Это знак". Я не верю в совпадения, Ань, но в тот момент уже не смог остановится. Ты была мне нужна.

Он замолкает. Улыбается — криво, почти грустно.

— Тут прости, — добавляет он тихо, опуская руки. — Он выйдет. Скоро. Тако человек не будет сидеть, он мне нужен.

Я стою, не зная, что сказать. В голове хаос: злость, страх. Он психопат-сталкер?

Я прокручиваю в голове все снова и снова. Девушки, заявления, то как они начали их забирать разговор с... Боже.

— Ты... — запнулась — Двенадцать заявлений это...

Улыбается. Смотрит. Наслаждается.

— Ты всё подстроил.

Слова вырвались тихо, но они повисли в воздухе, как приговор. Мои губы онемели, а внутри всё сжалось в тугой узел — страх, ярость, неверие. Я смотрела на него, на этого мужчину, который стоял перед мной в своей идеальной рубашке, с руками в карманах, и улыбался. Улыбался, чёрт возьми, как будто это была шутка, как будто мы обсуждали погоду, а не то, что он манипулировал моей жизнью, как марионеткой.

Кирилл не стал отрицать. Не моргнул, не отвёл взгляд. Просто кивнул — медленно, уверенно, как будто это было само собой разумеющимся.

— Да, — сказал он спокойно, голос ровный, без тени раскаяния. — Я всё подстроил.

Я отступила назад, снег хрустнул под ногами, но он не двинулся следом. Просто стоял, наблюдая за мной, как за животным в клетке, которое вот-вот осознает, что дверь заперта.

— Почему? — прошептала я, чувствуя, как голос ломается. — Зачем? Ты... ты посадил себя в СИЗО? Подкупил судей, следователей, этих женщин? Ради чего? Ради меня?

Он усмехнулся — не зло, а с той знакомой иронией, которая всегда сквозила в его глазах, когда он знал больше, чем говорил.

— Ради тебя, Ань. Всё ради тебя. Ты думаешь, я бы позволил случайностям решать? Нет. Я хотел тебя. С того момента, как увидел в зале суда над Абрамовым. Ты была... совершенством. Холодная, острая, как лезвие. Я знал: такая женщина не дастся просто так. Не на свидании в ресторане, не за букетом цветов. Тебе нужен был вызов. Дело, которое ты не сможешь бросить. И я дал тебе его.

Я покачала головой, пытаясь осмыслить. Двенадцать женщин. Двенадцать заявлений. Переписки, доказательства, слёзы... Всё фальшивка? Даша Ковальчук с её историей в лобби отеля — она лгала? Или... была частью плана?

— Эти женщины... они все... твои? — спросила я, чувствуя тошноту. — Ты их трахал, как рассказывал? Или это тоже ложь?

Кирилл сделал шаг вперёд, но я выставила руку, останавливая его. Он замер.

— Я их не насиловал если ты об этом. Они всего хотели сами, как и ты.

Я рассмеялась.

— Как и я? — повторила, и голос вышел ледяной, острый. Я сделала шаг к нему, так близко, что почувствовала тепло его тела, но не позволила себе даже вдохнуть этот запах.

— Слушай меня внимательно, Кирилл Андреевич, запомни каждое слово.

Я подняла глаза, и в них не было ни слёз, ни дрожи, только сталь.

— Я найду всех. Я найду тех, кто писал заявления за деньги. Тех, кто подделывал переписки. Тех, кто вносил залог и «случайно» закрывал дело. Я найду следователя, который «объединил» эпизоды. Судью Семёнова, который подписал жалобу за одну папку со скринами. Судью Ковалеву, которая за три минуты сорок две секунды отпустила тебя под залог. Я найду всех, кого ты купил, запугал или трахнул ради этой игры.

Я почти касалась его губ своими.

— И когда я закончу, у тебя не останется ни одного человека, который согласится даже кофе тебе подать. Я подам заявление в Генпрокуратуру. В Следственный комитет центрального аппарата. В ФСБ. В ЕСПЧ, если понадобится. Я найму лучших журналистов-расследователей, каких только можно купить за деньги. Я выверну твою жизнь наизнанку. Я сделаю так, что даже твои «друзья» в Кремле отвернутся, потому что ты станешь токсичнее ядерных отходов. Я сделаю так, что ты будешь просить камеру в «Матросской тишине» как спасение, потому что на свободе тебя просто разорвут.

Я стояла так близко, что чувствовала его дыхание на своих губах — горячее, прерывистое, как будто он только что пробежал марафон. Мои слова повисли в воздухе, тяжелые и острые, как кинжалы, но вместо того чтобы отшатнуться или разозлиться, Кирилл... улыбнулся.

Улыбнулся той самой улыбкой — медленной, хищной, с приподнятым уголком рта, которая всегда появлялась, когда он чувствовал себя победителем. Его глаза потемнели, зрачки расширились, и я увидела в них не страх, не гнев, а чистое, первобытное возбуждение. Как будто мои угрозы были не приговором, а прелюдией к чему-то запретному.

Он не отступил. Наоборот — прижался ко мне всем телом.

Я почувствовала, как его возбуждение упирается в меня, твердое и настойчивое, и это ударило по мне, как волна.

Его дыхание участилось, грудь вздымалась, а руки — те самые руки, которые могли ломать кости и покупать судьбы — медленно скользнули на мою талию, сжимая ткань пальто так, будто он хотел разорвать его на части.

— О да, Ань, — прошептал он хрипло, голос низкий, вибрирующий, полный желания. — Говори еще. Расскажи, как ты меня уничтожишь. Как разобьешь мою империю. Как заставишь меня ползать на коленях. Это... заводит меня сильнее, чем все твои стоны.

Его губы почти коснулись моих, но он не поцеловал — просто дразнил, выдыхая слова мне в рот. Одна рука поднялась выше, пальцы впились в мои волосы у затылка, заставляя запрокинуть голову. Он наклонился, носом провел по моей шее, вдыхая мой запах, и я услышала, как он рычит тихо, удовлетворенно, как зверь, почуявший добычу.

— Ты думаешь, это меня остановит? — продолжал он, голос дрожал от возбуждения, но в нем была та же сталь. — Нет. Я представлю, как ты стоишь в суде и разрываешь меня на части. А потом... потом я возьму тебя прямо там. Потому что ты моя, Ань. И твоя ярость — это всего лишь еще один способ сказать "да".

Я оттолкнула его — резко, ладонями в грудь, — но он только рассмеялся, низко и гортанно, не отпуская. Его возбуждение было очевидным, пульсирующим, и это пугало меня не меньше, чем его слова. Он не просто манипулировал — он наслаждался этим. Наслаждался мной, моей злостью, моей борьбой. Как будто все это было частью его плана, еще одним витком в этой безумной игре.

— Ты зря со мной связался. Я стану твоим кошмаром. Каждым днем, каждой ночью. Ты будешь просыпаться и думать: "Что она сделает сегодня?" И я сделаю. Все, что пообещала. И даже больше.

Он отпустил меня наконец, но не сразу — медленно, пальцы скользнули по моей талии, оставляя след жара. Отступил на шаг, все еще улыбаясь, глаза блестели, как у маньяка, который только что получил дозу.

— Обещаешь? — спросил он тихо, с вызовом. — Потому что я жду, Ань. Жду, когда ты начнешь. Это будет наша лучшая игра.

Месяц прошёл, и я умерла. Не физически. Просто внутри что-то щёлкнуло и выключилось навсегда.

Я не сплю. Совсем. Ложусь в три-четыре ночи, глаза закрываю, но мозг продолжает крутить одну и ту же плёнку: его улыбка, когда он сказал «Всё ради тебя», моё собственное отражение в его зрачках, где я выглядела маленькой, голой и побеждённой. В пять утра уже встаю, потому что лежать хуже. В голове гудит, как в улье. Глаза красные, веки опухшие, но я всё равно крашу стрелки. Потому что если не накрасить, я просто развалюсь.

Кофе по семь-восемь чашек. Руки трясутся. Ем раз в два дня, когда желудок начинает выворачивать наизнанку от голода. Минус шесть килограммов. Юбки висят, как на вешалке. Мама звонит, я сбрасываю. Полина шлёт мемы с моим лицом и подписью «Адвокат года», я не отвечаю. Саша удалил меня из всех контактов. Всё правильно.