— В тюрьме вроде я, — говорит он низко, с лёгкой хрипотцой, — но паршиво выглядишь ты.

Проходит к столу, садится расслабленно, откидывается на спинку стула. Руки кладёт на стол — ухоженные, без мозолей, ногти подстрижены. Даже запах — тот же дорогой одеколон, едва уловимый. Как он это делает? Кто приносит? Кто позволяет?

— В ногах правды нет Анна, присаживайся.

Кирилл едва заметно кивает и конвоир выходит за дверь.

И тут у него связи. Гадство.

— Я уезжаю.

— Знаю — голову склоняет на бок, улыбается.

— Хотела услышать от тебя перед этим, — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Что я выиграла. Скажи это.

— И в чем же твоя победа малышка? В итоге ты потеряла все, что так любила.

— Я знала что легко не будет, и ожидала что ты сделаешь все что бы осложнить мне жизнь...

— Я? — перебивает он меня вдруг и заходится смехом, низким, искренним, от которого у меня по спине бегут мурашки. — Я ничего не делал, Ань. И пальцем не пошевелил.

Я молчу. Смотрю на него и чувствую, как внутри всё сжимается. Потому что знаю: он не врёт. Не в этом.

— Меня попросили уволиться, — шиплю я, прикусывая внутреннюю сторону щеки до боли, чтобы голос не сорвался. — Клиенты уходят. Соцсети... все эти статьи, комментарии.

Он подаётся вперёд, локти на стол, глаза впиваются в мои — серые, спокойные, без единой тени вины.

— А на что ты рассчитывала? — голос его становится тише, почти интимным. — Ты посадила того, кого должна была защищать. Ты сама запятнала свою репутацию. Ради мести. Ради призрачного чувства победы надо мной?

Я отвожу взгляд первой. Не выдерживаю. Смотрю на обшарпанный стол, на его руки.

— Я не мстила, — выдавливаю наконец. — Я сделала то, что должна была. Для себя. Для тех женщин. Для...

— Для справедливости? — он усмехается, но уже без смеха, только уголок рта дёргается. — Посмотри на себя, Ань. Ты призрак, ты сломана. Уезжаешь в никуда, потому что здесь тебя сожрали. И всё это — твоя работа. Не моя.

Тишина. Тяжёлая, как бетонные стены вокруг.

— Ты могла быть со мной, — продолжает он тихо, почти шёпотом. — Могла выиграть по-настоящему. Деньги, власть, всё, что захочешь. Но выбрала это. И теперь спрашиваешь у меня признания в поражении?

Я поднимаю глаза. Голос мой дрожит, но я не прячусь.

— Я выиграла свободу. От тебя.

Он откидывается обратно, улыбается — медленно, почти нежно.

— Ты проиграла — улыбается — А я сделал то, что и хотел с самого начала, сломал тебя.

Я смотрю на него и не нахожу что ответить сразу. Потому что в глубине души, там, куда я не заглядывала месяцами, знаю: он прав. Не полностью — но достаточно, чтобы стало больно.

— И я пришла к тебе... — говорю еле слышно, но он услышал.

— Ты пришла, — повторяет он тихо, почти шёпотом, и в его голосе нет торжества. Только констатация факта, как будто он ждал этих слов с самого начала. — Вот и всё доказательство, малышка. Ты могла улететь, не оглянувшись. Могла стереть меня из головы, как ненужный файл. Но ты здесь. Сидишь напротив. В этой комнате. Спрашиваешь у меня разрешения на свою победу.

Я молчу. Смотрю на его руки на столе — спокойные, уверенные. На белую рубашку, которая не должна быть здесь. На глаза, которые видят меня насквозь.

— Ты всегда знала, что вернёшься, — продолжает он, не повышая голоса. — Не за прощением. Не за любовью. А чтобы убедиться, что я всё ещё держу тебя.

Я сглатываю. Горло саднит.

— Я пришла попрощаться, — выдавливаю наконец. — Один раз. Навсегда.

Он кивает. Медленно. Улыбка не сходит с лица.

— Прощайся, Ань. Я не держу. Никогда не держал. Ты сама себя держала. Всё это время.

Тишина. Густая, как дым.

Я встаю. Ноги тяжёлые, будто налиты свинцом. Делаю шаг к двери.

— Ты ошибаешься, — говорю, не оборачиваясь. Голос мой дрожит, но я не прячу это. — Я улечу. И забуду. И буду жить. Без тебя.

— Конечно, — отвечает он спокойно. — А ты хочешь этого?

Я хочу уйти. Должна уйти. Рука уже поднята, чтобы постучать в дверь. Но не стучу. Замерла. Молчу. Смотрю на него через плечо — и не двигаюсь.

Он встаёт. Медленно, без резких движений. Подходит ближе. Шаг. Ещё один. Теперь между нами меньше метра. Я чувствую запах — чистый, свежий, как будто он только что из душа. Мыло, лёгкая горечь одеколона, тепло кожи. Не тюремный запах. Не казённый.

Он тут не сидит.

Он пришёл сюда, потому что знал, что я приду к нему.

Его рука поднимается — медленно, осторожно, как будто я дикий зверь, который может сорваться. Пальцы касаются моей щеки. Тёплые. Уверенные. Гладят нежно, от виска к подбородку, оставляя за собой дорожку огня.

Я не отстраняюсь.

— Выходи за меня, — говорит он тихо, почти шёпотом, прямо у моих губ.

Сердце останавливается.

Мир сужается до его глаз — серых, глубоких, в которых я тону уже второй раз в жизни. До его пальцев на моей коже. До запаха, который я пыталась забыть полгода.

Я не дышу.

Не двигаюсь.

Не отвечаю.

Только смотрю на него, и внутри всё рушится — стены, которые я строила месяцами, броня, которую надевала каждый день, ложь, которую повторяла себе по ночам: «Я свободна».

Он ждёт. Не давит. Не повторяет. Просто стоит, гладит щёку большим пальцем и смотрит.

— Нет, — выдавливаю наконец, едва слышно, но твёрдо. Голос срывается на последнем слоге, как будто само слово рвётся из горла против моей воли.

Кирилл улыбается. Второй рукой он обхватывает меня за талию — уверенно, но не грубо, — и прижимает к себе. Близко. Так близко, что я чувствую тепло его тела сквозь тонкую ткань рубашки, биение его сердца — ровное, спокойное, в отличие от моего, которое колотится как бешеное.

— Возражение отклоняется, — говорит он тихо, почти у моих губ.

И целует.

Не спрашивает. Не ждёт. Просто берёт.

Губы твёрдые, требовательные, но не жёсткие — как будто он знает, что я уже не сопротивляюсь. Поцелуй глубокий, медленный, будто он смакует каждую секунду, которую ждал полгода. Его рука на моей талии сжимается сильнее, прижимая меня так, что между нами не остаётся воздуха.

Я не отталкиваю.

Не могу.

Руки сами поднимаются — медленно, неуверенно — и ложатся ему на грудь. Не для того, чтобы оттолкнуть. Просто чтобы почувствовать. Твёрдость мышц под рубашкой. Тепло.

Поцелуй длится вечность. Или секунды — я не считаю. В голове пустота. Только вкус его губ, запах мыла и одеколона, стук сердца в ушах.

Он отстраняется первым — едва, на сантиметр, чтобы посмотреть мне в глаза.

— Скажи ещё раз «нет», — шепчет он, и в голосе — ни капли сомнения. — Если сможешь.

Я молчу.

Не могу.

Потому что в этот момент понимаю: я не пришла прощаться.

Я пришла сдаваться.

И он это знал.

С самого начала.

Я сижу в кабинете своего дома. На столе — бокал виски, налитый наполовину, и папка с новыми документами. Обычный вечер. Обычный для меня.

Дверь открывается без стука. Я не поднимаю глаз сразу — знаю, кто это. Шаги уверенные, быстрые, злые. Каблуки стучат по паркету, как выстрелы.

— Ты не будешь этого делать, Кирилл. Ты понял меня? Не будешь.

Голос режет воздух, как нож. Злой, холодный, полный ярости. Но в нём ещё и что-то другое — сталь, которую я сам в неё вложил.

Я медленно поднимаю взгляд.

Она стоит перед моим столом — в чёрном пальто, волосы распущены, глаза горят. Красивая. Чёрт возьми, всегда красивая, когда хочет меня убить.

Внутри всё сжимается — знакомое чувство. Она — моё благословение и моё наказание в одном флаконе. Благословение, потому что рядом с ней я чувствую себя живым по-настоящему: каждый нерв, каждая клетка. Она заставляет меня думать, планировать, желать. Без неё всё было бы слишком просто, слишком предсказуемо. А наказание — потому что она единственная, кто может заткнуть меня и остановить. Моя жена упрямая женщина, и это я в ней и люблю. Да, работать стало сложнее, потому что она не все позволяет делать, но и не лезет туда, где действительно понимает, что это необходимо.