— А Поля... — продолжаю я, улыбаясь в чашку. — Она в тебя влюбилась по уши. Будет теперь мечтать о "связях в медиа".

Он усмехается тихо, без ехидства.

— Она молодая. Полна энергии. Напомнила мне меня в её возрасте — всегда хотел всего и сразу.

Я киваю, но мысли уже уходят дальше. Разговор течёт легко: о родителях, о детстве, о том, как я в школе была отличницей, а он — тем парнем, который прогуливал уроки, но всё равно сдавал на отлично. Он рассказывает анекдот из своей юности — про то, как пытался построить бизнес на продаже старых журналов, и как всё провалилось из-за дождя, который размочил весь товар. Смеётся сам, искренне, и я ловлю себя на том, что смотрю на его губы, на то, как двигается кадык, когда он глотает кофе.

Ничего такого он не говорит. Не флиртует, не намекает. Просто делится. Но внутри меня что-то накапливается — это тепло от его руки на бедре в машине, от его присутствия вчера за столом, от этой неожиданной уязвимости в его историях. Я вдруг осознаю, как сильно хочу его. Не потому что он давит или провоцирует, а потому что... он здесь. Такой, какой есть. Без масок.

Кофе допит. Мы выходим, садимся в машину. Я завожу мотор, выезжаю на трассу. Дорога пустая, лес по бокам, солнце пробивается сквозь деревья. Тишина в салоне — комфортная, но для меня она как натянутая струна. Я кошусь на него: он смотрит в окно, расслабленный, рука лежит на подлокотнике. И это добивает.

Сворачиваю на боковую дорожку — узкую, ведущую в лес. Машина подпрыгивает на кочках, но я не сбавляю скорость. Он поворачивается, бровь приподнята в вопросе, но молчит. Я торможу резко, в глубине деревьев, где нас никто не увидит. Глушу мотор. Сердце стучит как бешеное.

Глушу мотор. В салоне мгновенно становится тихо.

Кирилл поворачивается ко мне, бровь чуть приподнята, но он всё ещё молчит. Просто смотрит. И этого хватает.

Я отстёгиваю ремень, перегибаюсь через подлокотник и впиваюсь в его губы. Поцелуй не нежный, а голодный, будто я три месяца держала внутри всё, что сейчас вырывается наружу.

Он отвечает сразу, но не хватает меня, не тянет к себе — даёт мне вести. Мои руки уже на его рубашке: пуговицы летят в стороны, одна отскакивает от приборной панели и падает куда-то вниз. Пальцы скользят по горячей коже груди, по твёрдым мышцам живота, и я ощущаю, как он вздрагивает — едва заметно, но вздрагивает.

— Ань… — выдыхает он мне в губы, когда я на секунду отрываюсь за воздухом.

— Молчи, — шепчу я и кусаю его за нижнюю губу, чуть сильнее, чем нужно.

Он рычит тихо, но всё ещё не трогает меня активно — только ладони лежат на моих бёдрах, тёплые и тяжёлые. Я перебираюсь к нему через центральную консоль, юбка задирается до талии, колени упираются в кожаное сиденье по обе стороны от его бёдер. Салон тесный, но это только лучше — мы прижаты друг к другу, ни миллиметра свободы.

Мои руки опускаются к его ремню. Пряжка щёлкает, молния шипит вниз. Я запускаю ладонь в боксеры и обхватываю его — он уже твёрдый, горячий, пульсирует в моей ладони. Провожу большим пальцем по головке, размазывая каплю, и он шипит сквозь зубы, голову откидывает на подголовник.

— Чёрт, Ань…

Я не отвечаю. Просто поднимаюсь чуть выше на коленях, сдвигаю трусики в сторону (ткань уже мокрая, прилипает к коже) и медленно опускаюсь на него. Первый сантиметр — и я уже задыхаюсь от того, как он растягивает меня. Второй — и я вцепляюсь ногтями ему в плечи. Третий — и я сажусь до конца, резко, до упора, принимая его полностью.

Мы оба замираем на секунду. Я чувствую его внутри — толстого, твёрдого, идеально подходящего. Он заполняет меня так, будто я всю жизнь была пустой и только сейчас поняла, чего не хватало.

Потом начинаю двигаться.

Сначала медленно — поднимаюсь почти до конца и опускаюсь обратно, наслаждаясь каждым миллиметром. Его руки наконец сжимают мои бёдра сильнее, пальцы впиваются в кожу.

Я ускоряюсь: бёдра хлопают о его, машина начинает слегка покачиваться.

— Помоги мне — выдыхаю, не узнавая свой голос.

Он подчиняется: толкается мне навстречу, глубоко, точно в ту точку, от которой у меня в глазах вспыхивают искры. Я выгибаюсь, прижимаюсь грудью к его груди, целую его шею, кусаю мочку уха. Мои стоны становятся громче — я уже не контролирую себя, просто отдаюсь этому полностью.

Одной рукой он забирается мне под блузку, ладонь ложится на грудь, сжимает через кружево лифчика, большой палец находит сосок и крутит его — так как я люблю. Я всхлипываю, двигаюсь ещё быстрее, чувствуя, как всё внутри сжимается, готовое взорваться.

— Кирилл…

— Да, — шепчет он мне в самое ухо, голос хриплый, почти рычащий. — Кончи на мне. Хочу почувствовать.

Этого хватает. Я впиваюсь губами в его шею, чтобы не кричать слишком громко, и взрываюсь — всё тело сотрясается, внутри пульсирует, сжимая его так сильно, что он стонет мне в волосы. Он следует за мной почти сразу: толкается ещё пару раз, глубоко, до конца, и я чувствую, как он изливается в меня.

Мы замираем, тяжело дыша. Я лежу на нём, щека прижата к его плечу, его руки гладят мою спину — уже нежно, успокаивающе.

Я медленно поднимаюсь, сажусь обратно на своё место, поправляю юбку, трусики, волосы. Он застегивается, не спеша, смотрит на меня с лёгкой, почти ленивой улыбкой.

— Ни чего не говори.

— Я и не собирался, но...

— Без «но», Кирилл. Просто молчи.

Он поднимает руки в сдающемся жесте и мы трогаемся.

Я вхожу в офис, как всегда, на десять минут раньше, чем положено. Коридор гудит от утренней суеты: кофе-машина шипит, принтеры стучат, а где-то в глубине слышны голоса стажёров, обсуждающих вчерашний футбольный матч. После выходных в родительском доме и той безумной поездки обратно с Кириллом я чувствую себя... странно. Будто внутри меня что-то сдвинулось, но я ещё не разобралась, в какую сторону. Тело помнит его — каждый толчок, каждый вздох, — но голова кричит: "Стоп, это ошибка". Я трясу головой, отгоняя мысли, и направляюсь к своему кабинету.

Навстречу выныривают двое стажёров — Ваня и Маша, оба с папками в руках и глазами, полными энтузиазма, который обычно угасает через месяц работы здесь.

— Анна Игоревна, доброе утро! — Маша улыбается так широко, будто выиграла лотерею. — Вы слышали, что Александр увольняется?

Я замираю. Саша?

— В смысле увольняется? — переспрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но внутри уже холодеет.

Ваня кивает, поправляя очки.

— Говорят, по собственному. Подал заявление вчера вечером, Рябинину на стол. Он сейчас у себя, вещи собирает.

Маша добавляет шёпотом, оглядываясь по сторонам:

— Там шепчутся, что из-за какого-то скандала. Может, с клиентами поругался?

Я не отвечаю. Просто киваю и иду дальше по коридору, но ноги уже несут не к моему кабинету, а к его. Саша вернулся — и сразу увольняется? Что за чёрт? Мы не виделись с того дня, когда он схватил меня за руку.

Потом он уехал, опять к какому то клиенту, я уже привыкла к его командировкам, поэтому не обратила внимание, а я... я закрутилась в этом вихре с Ракитиным.

Дверь его кабинета приоткрыта. Я толкаю её без стука — не до церемоний. Внутри хаос: коробки на полу, стопки бумаг разбросаны по столу, а Саша стоит спиной ко мне, швыряя в одну из коробок свои вещи — фото в рамке, кружку, стопку блокнотов.

Он сердитый, растерянный, плечи напряжены, и под нос он бормочет что-то неразборчивое — смесь мата и "чёртова фирма... чёртовы люди..."

— Увольняешься? — спрашиваю тихо, но чётко.

Он вздрагивает, как от удара, и резко поворачивается. Я вижу его лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, щетина на щеках. А на правой руке — гипс, от запястья до локтя.

— А, это ты? — говорит без эмоций, и сразу отворачивается обратно к коробке. Продолжает собираться, будто меня нет.

Я делаю шаг внутрь, закрываю дверь за собой.