— Что с рукой?

Он усмехается — криво, горько, не оборачиваясь.

— Серьёзно? — бормочет, швыряя в коробку ручку. Потом поворачивается ко мне полностью, глаза сверлят мои. — Перелом в трёх местах. Врачи говорят, еще месяц в гипсе, потом реабилитация.

— Ого, это ты как?

— Как? — он вдруг повышает голос, почти кричит, и делает шаг ко мне. Глаза горят злостью, той самой, которую я видела в последний раз в моём кабинете. — А ты у ёбаря своего спроси, как! У Ракитина! Это его рук дело!

«Передайте привет Саше, он вроде бы должен сегодня вернуться», — проносится голос Ракитина у меня в голове и меня бросает в холод.

— Не понимаю, — говорю заикаясь, — Он тебе руку сломал?

Саша смеется.

Саша смеётся — коротко, истерично, как человек, который вот-вот сорвётся. Он опирается здоровой рукой о стол, гипс на правой болтается, как напоминание о чём-то, что я ещё не понимаю. Его смех эхом отдаётся в маленьком кабинете, полном коробок и беспорядка, и вдруг обрывается. Он смотрит на меня — глаза красные, злые, но под этой злостью сквозит страх. Настоящий, животный страх.

— Сломал? — повторяет он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — О да, твой любимый клиент пришёл ко мне домой и сломал мне руку. Как в каком-то долбаном гангстерском кино.

Я стою, как вкопанная, чувствуя, как кровь отливает от лица.

— А знаешь за что? — он подходит ближе — За то что я сделал тебе больно. За то что схватил тебя за руку.

— Саш, я... прости. Я не знала.

Он качает головой.

— Да пошла ты. Пошли вы все.

Он выходит.

Дверь закрывается тихо, но для меня это как удар молотка в суде. Я стою одна в его кабинете, среди коробок и бумаг, и думаю: что дальше? Позвонить Кириллу? Накричать на него? Или... поблагодарить?

Чёрт, это пугает меня больше всего — что часть меня рада. Рада, что он защитил. Рада, что он видит во мне кого-то, за кого стоит ломать кости.

Выхожу из кабинета Саши, как в тумане. Коридор кажется длиннее обычного, голоса коллег — глуше. Кто-то здоровается, я киваю автоматически. В голове крутится только одно: «он сломал ему руку».

В лифте я смотрю на своё отражение в зеркальной стене: костюм идеальный, волосы в узле, лицо — маска. Только глаза выдают. Они слишком живые. Слишком растерянные.

Машина уже стоит у входа. Чёрный «Майбах», тонированный до полной непрозрачности. Водитель открывает дверь, не говоря ни слова. Я сажусь на заднее сиденье. В салоне пахнет его одеколоном и кожей. На сиденье — букет пионов. Тот же сорт, что он приносил утром в тот день. Записка: «Ты знаешь, где меня найти».

Я не пишу. Не звоню. Просто еду.

Дом на Рублёвке. Ворота открываются сами. Он стоит у входа. Без пальто, в одной рубашке, несмотря на минус десять. Руки в карманах брюк. Как всегда — будто ждал именно сейчас.

Я выхожу из машины. Подхожу. Останавливаюсь в двух шагах.

— Ты сломал ему руку, — говорю ровно. Без крика. Без обвинения. Просто факт.

— Да.

— Зачем?

— Потому что он сделал тебе больно.

— Я тебя об этом не просила — уже кричу.

— Ты ни чего не просишь, — отвечает он спокойно. — А об этом и просить не нужно.

Делаю шаг вперёд. Ещё один. Теперь между нами меньше метра.

— Ты не имеешь права.

Он делает шаг ко мне. Близко. Очень близко. Я чувствую тепло его тела, запах одеколона, ярость, которая в нём кипит, но не выплёскивается. Пока.

— Послушай меня внимательно, Аня, — голос низкий, спокойный, но в нём сталь. — Я не хороший. Никогда им не был и не буду. Я не принц, не рыцарь и не милый мальчик, который будет нюни разводить и спрашивать «можно ли?». Мне похер на законы, на мораль и на твои «ты не имел права».

Он кладёт ладонь мне на горло — не сжимает, просто держит. Большой палец на сонной артерии, чувствует, как колотится пульс.

— Если кто-то посмеет тронуть мою женщину — хоть пальцем, хоть взглядом — я вырву ему кишки и заставлю сожрать. Саше я просто руку сломал. За то, что он тебя схватил. Повторится — следующий раз я ему обе руки переломаю, а потом ноги. И буду смотреть, как он ползёт по полу и скулит.

Он сжимает чуть сильнее, я задыхаюсь, но не от боли — от того, как внутри всё вспыхивает.

— Это не романтика. Это не «я тебя защищаю». Это закон. Мой закон. Пока ты со мной — никто не посмеет поднять на тебя руку. А если посмеет — я сделаю так, что он будет молить о смерти.

— А ты? — шиплю ему в лицо, — Ты можешь поднимать на меня руку?

Его пальцы на моём горле вдруг сжались — не до боли, но так, что воздух застрял в лёгких, а пульс под его большим пальцем забился, как пойманная птица. Глаза вспыхнули яростью — не холодной, расчётливой, а животной, первобытной, будто я ударила ножом в самое сердце.

— Никогда, — прорычал он сквозь зубы, голос низкий, хриплый, дрожащий от едва сдерживаемой ярости. — Слышишь меня? Ни-ког-да.

Он рывком притянул меня к себе — грудь к груди, так резко, что я невольно вцепилась в его рубашку, чувствуя, как под ладонями бешено колотится его сердце.

— Я убивал людей за меньшее, Ань, — выдохнул он мне прямо в губы, голос дрожал, но не от слабости, а от того, что он едва держал себя в руках. — Я ломал кости, вырывал языки, заставлял молить о смерти. Но тебе… я скорее сам вырву сердце из груди и положу к твоим ногам, чем причиню боль. По-настоящему.

Его вторая рука вцепилась мне в волосы у затылка — не нежно, а жёстко, до боли в коже головы, заставляя запрокинуть голову и смотреть ему прямо в глаза.

— Я не для того так долго к тебе подбирался, что бы мучить. Я хочу тебя любить. Долго. Жестко. Так, как умею только я.

— Я не для того так долго к тебе подбирался, чтобы мучить. Я хочу тебя любить. Долго, жёстко, так, как умею только я.

Я замерла.

«Так долго к тебе подбирался».

В голове мгновенно пронеслось всё: первая встреча в СИЗО, его спокойный взгляд, как он будто знал обо мне всё ещё до того, как я открыла рот; как он «случайно» оказывался в нужных местах в нужное время; как он появлялся в моём офисе, у родителей...

Всё это было не случайностью.

Это была охота.

Я отстранилась резко, упёршись ладонями ему в грудь.

Он не сопротивлялся — отпустил горло, но не отступил. Стоял в полуметре, тяжело дыша, глаза тёмные, почти чёрные.

— Что значит «так долго подбирался»? — мой голос дрожал, но я заставила его звучать холодно. — Ты… следил за мной? До дела?

Молчание.

Тяжёлое. Как приговор.

Он медленно кивнул. Один раз.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось в ледяной комок.

— С какого момента?

— Какая разница Ань? Все это не имеет значения, пойдем в дом, ты замерзла.

— Я ни куда не пойду, пока ты мне все не расскажешь — процедила сквозь зубы.

Да, мне было холодно, но вовсе не от низкой температуры на улице, мне было... страшно.

Я отступила ещё на шаг. Снег хрустел под каблуками.

— Когда Кирилл?

— Впервые я увидел тебя в две тысячи двадцатом, ты посадила моего партнера.

— Имя? — спрашиваю, чувствуя, как голос срывается. Сердце стучит так громко, что кажется, он слышит.

Кирилл смотрит на меня долго. Потом медленно выдыхает, и уголки его губ чуть приподнимаются.

— Абрамов, — говорит он спокойно, как будто это имя ничего не значит. — Ты его посадила на восемь лет за мошенничество с акциями. Я должен был быть свидетелем защиты, но в последний момент передумал. Соскочил. А ты... ты была великолепна. Разнесла всех в пух и прах. Я сидел в зале, в последнем ряду, и думал: "Кто эта женщина?"

Я моргаю, пытаясь вспомнить. Две тысячи двадцатый. Дело Абрамова. Крупный финансовый скандал. Да, я слышала, что у него были связи в медиа, но не связывала это напрямую. Я тогда защищала потерпевшую сторону, банк, который потерял миллиарды. Абрамов сел, и я получила премию от фирмы. Но Кирилл... не помню что он бы там.