— Ну, а ты что нибудь скажешь? — прошипела мама на отца, тот выпрямился, посмотрел на Кирилла, потом на меня.

— Они взрослые люди. Сами разберутся.

Кирилл кивнул, соглашаясь с отцом.

Абсурд какой то, что тут происходит вообще?

Ужин продолжился в странной, но уютной атмосфере. Отец расспрашивал Кирилла о бизнесе — "А как там с налогами в вашем медиа?", мама подкладывала ему пирожки, а Поля сыпала вопросами о знаменитостях: "А вы знаете Тимати? Передайте ему, что я готова на съёмки клипа!"

Я сидела молча, наблюдая. Это было сюрреалистично: Ракитин в нашем семейном доме, за столом с ромашковой скатертью, ест мамины котлеты и шутит с отцом о футболе. Как будто он всегда здесь был.

После ужина, когда родители ушли мыть посуду, а Поля убежала в комнату "проверить инсту", мы с Кириллом вышли на веранду. Ночь была прохладной, звёзды яркими над лесом. Он опёрся на перила, я стояла рядом, скрестив руки на груди.

— Как ты здесь оказался?

Не смотря на меня, он указал пальцем в сторону, где стоял особняк.

— Когда я звал тебя за город, то хотел привести сюда, то что тут живут твои родители я узнал сегодня.

— Ты купил соседний участок, — сказала тихо. Не вопрос. Утверждение.

— Этот участок у меня уже десять лет. Скорее это ты купила соседний. Это судьба Анют.

— Не называй меня так.

Он повернулся и посмотрела на меня.

— А как тебя называть? По имени-отчеству? В отношениях есть свои прозвища.

Он подошёл ближе, медленно, будто боялся спугнуть. Голос стал ниже, почти шёпотом, и каждое слово падало между нами, как капля воска на кожу.

— Можно «маленькая», «солнышко», «котёнок», «детка».

Он остановился в полуметре. Глаза блестели в полумраке веранды.

— Выбирай любое. Или придумай своё. Но «Анна Игоревна» оставим для суда.

Я отступила на шаг, скрестила руки на груди и посмотрела на него так, будто он только что предложил мне подписать договор на продажу души.

— Во-первых, — отрезала я, — мы с тобой не в отношениях. Во-вторых, просто Аня. Всё. И если я ещё раз услышу «детку», «котёнка» или, не дай бог, «солнышко», я тебе язык отрежу и пришлю его в конверте с печатью.

Он молчал секунду, потом тихо рассмеялся.

— Принято, — сказал он, поднимая руки в шутливом «сдаюсь». — Просто Аня.

— Ты и Ракитин? Серьезно? — влетает в комнату сестра и запрыгивает ко мне на кровать.

Закрываю ноутбук и поворачиваюсь к ней.

— Не собираюсь обсуждать мою личную жизнь. Если ты пришла за этим, то зря.

— Да ладно тебе Ань, с кем если не с сестрой?

— Я все сказала.

Полина не унимается. Она перекатывается на живот, подпирает подбородок руками и смотрит на меня своими огромными глазами, как щенок, выпрашивающий косточку. В детстве этот взгляд всегда срабатывал — я делилась игрушками, конфетами, даже своими секретами. Но сейчас... сейчас я не в настроении делиться ничем, особенно тем, что сама ещё не разобрала.

— Ань, ну пожалуйста! — канючит она, толкая меня локтем в бок. — Расскажи хоть что-нибудь. Как вы познакомились? Он правда такой, как в новостях? Богатый, властный, с кучей тайн? А в постели... ой, подожди, не говори, если не хочешь, но... он, наверное, огонь, да?

Я вздыхаю и откидываюсь на подушку, уставившись в потолок.

— Поль, серьёзно. Все... сложно. И мы не в отношениях. То, что он сказал за ужином, — это его слова, не мои.

Она моргает, садится по-турецки и хмурится.

— Подожди, то есть он соврал? Перед мамой и папой? Зачем?

Я сажусь, обнимаю колени руками. Вспоминаю его взгляд на веранде — тёплый, но с той стальной ноткой, которая всегда напоминает: он не привык к отказам.

— Не соврал. Просто... преувеличил. Мы не пара. Он мой клиент. А всё остальное... это между нами. И я не готова это обсуждать. Особенно с тобой — ты же разболтаешь первой подруге, а та — всей Москве.

Полина надувает губы, но в глазах мелькает обида. Настоящая, не наигранная.

— Дура.

— Ты тоже — улыбаюсь и тяну ее за руку, укладывая радом.

— Ну хоть в постели он огонь?

— Не знаю — шепчу — Я с ним не спала.

И тут я не соврала.

— Осталась бы еще, ну что твоя работа не подождет совсем? — говорила мама, обнимая меня на пороге.

— Не подождет мам, но я скоро снова приеду.

— Еще через пол года — бурчит сестра, скрестив руки на груди.

Я молчу и оборачиваюсь. Возле моей машины стоит Кирилл, прислонившись к капоту моей машины, руки в карманах тёмного пальто. Утренний морозный воздух клубится вокруг него, солнце бьёт сзади, и он выглядит как кадр из фильма, который никто не разрешал снимать у нас во дворе.

Он делает шаг вперёд, вежливо кивает маме и папе.

— Доброе утро, Ирина Петровна, Сергей Викторович, — говорит он спокойно, — Не хотел мешать прощанию, просто… Малыш, мне срочно нужно в город, а водителя отпустил, подбросишь?

— Так верни его.

Он пожимает плечами с самым невинным видом на свете. — Не успею. Уже уехал. До вечера выходной.

— Ань, — шепчет мама, — ну подбрось человека…

Я вздыхаю театрально, достаю ключи и кручу их на пальце.

— Ладно. Садись, «безлошадный».

Кирилл улыбается — не той своей хищной улыбкой, а настоящей, почти мальчишеской.

— Спасибо.

Он поворачивается к родителям, делает лёгкий поклон.

— Ирина Петровна, Сергей Викторович, спасибо за вчерашний ужин. Было очень душевно. Полина, — он кивает сестре, — держи телефон подальше от сторис, ладно?

Поля краснеет до ушей и прячет телефон за спину.

Мы отъезжаем. В зеркале вижу, как мама машет рукой, папа качает головой, а Полина прыгает на месте и что-то кричит.

Только когда мы выезжаем на трассу, я позволяю себе посмотреть на него.

— «Малыш»? — спрашиваю, не отрывая глаз от дороги.

— Подумал, что за «детка» ты мне язык отрежешь, — отвечает спокойно. — «Котёнок» тоже под запретом. «Малыш» показался нейтральным.

— И водитель у тебя, конечно, «случайно» уехал.

— Конечно.

Я фыркаю, но не могу сдержать улыбку.

— Кофе хочешь? — спрашиваю через минуту. — На выезде есть нормальная заправка.

— Хочу.

Я киваю.

Он кладёт руку мне на бедро — легко, просто лежит. Не давит, не ласкает. Просто напоминает: я здесь.

И я не убираю его руку.

Я фыркаю, но не могу сдержать улыбку.

— Кофе хочешь? — спрашиваю через минуту. — На выезде есть нормальная заправка.

— Хочу.

Я киваю.

Он кладёт руку мне на бедро — легко, просто лежит. Не давит, не ласкает. Просто напоминает: я здесь.

И я не убираю его руку.

Мы сворачиваем на заправку — небольшую, но уютную, с кафе внутри. Я паркуюсь у края, чтобы не торчать на виду. Кирилл выходит первым, обходит машину и открывает мне дверь — жест простой, почти старомодный, но от него веет той же уверенностью, что и всегда. Мы заходим внутрь, заказываем кофе: мне с кардамоном, ему чёрный. Садимся за столик у окна, где видно трассу и редкие машины, проносящиеся мимо.

Я помешиваю кофе ложечкой, глядя в чашку, а не на него. Тишина комфортная, но внутри меня что-то шевелится — воспоминания о вчерашнем вечере, о его смехе за ужином, о том, как он сидел с моими родителями, как будто всегда был частью этой картинки. Странно, но это трогает. Не возбуждает в прямом смысле, а именно трогает — где-то глубоко, где я обычно прячу все эти сентиментальные штуки.

— Знаешь, — говорю вдруг, не поднимая глаз, — вчера... это было неожиданно. Но... круто. Ты с ними ладил. Не ожидала.

Он кивает, отпивает глоток. Голос ровный, без намёка на флирт.

— Твои родители — хорошие люди. Простые, но искренние. Мне понравилось. Давно не был в такой атмосфере.

Я наконец смотрю на него. Его глаза спокойные, серые, как осеннее небо. Никакого давления, никакой игры. Просто говорит, как есть. И это... подкупает. Я вспоминаю, как он стоял на веранде, как смеялся над своей неловкостью с "ухаживаниями". Этот контраст — между тем, кем он кажется миру, и тем, кем бывает со мной, — вдруг бьёт по нервам. Не злостью, не раздражением. А чем-то тёплым, пульсирующим.