Третий, четвёртый, пятый — группировка меньше спичечного коробка.

Магазин пуст. Я опускаю оружие, ставлю на предохранитель, кладу на стол.

Тишина.

Кирилл стоит всё там же, смотрит на мишень, потом на меня.

— Ты не просто стреляла, Ань. Ты стреляла так, будто каждый день тренируешься.

— У меня хорошая мышечная память, — пожимаю плечами. — И злость хорошо фокусирует.

Он подходит, берёт со стола второй Глок, взводит, протягивает мне рукояткой вперёд.

— Тогда давай без меня. Сама.

Я поднимаю оружие. Не на мишень. На него. Прямо в центр груди.

Он не дёргается. Только уголок рта поднимается в знакомой ухмылке.

Тишина. Только гул вентиляции и моё дыхание.

Сзади щёлкает дверь, врываются четверо. Автоматы на изготовку, красные точки пляшут на моей груди, на лице, на голове.

Я не шевелюсь. Палец на спусковом крючке, два килограмма давления, и всё кончится.

Кирилл поднимает ладонь в их сторону, не поворачиваясь.

— Если направила оружие, значит стреляй.

Охрана замирает.

Я не опускаю ствол.

— Скажи мне одну вещь, — голос мой ровный, будто мы пьём кофе на кухне. — Если я сейчас нажму, ты правда умрёшь? Или у тебя и на этот случай есть план Б?

Улыбается.

— У меня всегда есть план Б, Ань. Но если ты нажмёшь, я умру счастливым. Потому что это будешь ты.

Красные точки всё ещё на мне. Я чувствую их кожей.

— Пусть уйдут, — говорю ему, не отрывая взгляда.

Он кивает, едва заметно.

Дверь за ними закрывается. Щёлчок.

Мы одни.

— Ещё вопрос, — шепчу. — Ты правда никогда меня не отпустишь? Даже если я попрошу?

— Никогда, — отвечает тихо. — Но ты ведь и не попросишь. Ты просто ещё не поняла, что тебе это уже не нужно.

— Никогда, — отвечает он тихо, не отводя глаз. — Но ты ведь и не попросишь. Ты просто ещё не поняла, что тебе это уже не нужно.

Я медленно качаю головой.

— Я не хочу.

— Тогда чего ты ждёшь, Ань? — его голос становится ниже, почти ласковый. — Стреляй.

Дыхание сбивается. Я делаю глубокий вдох, задерживаю, выдыхаю медленно, как на курсах учили. Палец на спуске дрожит.

— Мы оба знаем: если я сейчас нажму, мне отсюда живой не выйти.

Его лицо мгновенно теряет всякую улыбку. Глаза темнеют, челюсть сжимается. Он не отводит взгляда от меня, но говорит уже не мне — в пустоту, чётко и жёстко:

— Меня слышно?

Из динамика под потолком тут же отвечает спокойный мужской голос:

— Да, Кирилл Андреевич.

— Что бы ни случилось дальше — девушку не трогать. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Если я останусь лежать здесь — прибраться и забыть. Ей — свободный выход. Навсегда. Это приказ. Ясно?

Пауза в секунду.

— Ясно, — отзывается голос из динамика и замолкает.

Кирилл не сводит с меня глаз. Ни капли страха. Только тёмное, почти нежное внимание.

— Никто тебя не тронет, — повторяет он тихо, и в его голосе звучит почти гипнотическая нежность. — Делай выбор, малышка. Чего ты хочешь? Чего боишься?

Я сглатываю, чувствуя, как внутри разгорается странное, пугающее пламя. Голос дрожит, но слова выходят чётко, будто сами рвутся наружу:

— Боюсь тебя. И… и я хочу убить тебя. Хочу так сильно, что это сводит с ума. Не знаю, за что, но хочу.

Он улыбается — медленно, почти ласково, и от этой улыбки по спине пробегает ледяной огонь.

— Тогда сделай это. Я разрешаю.

Палец сам нажимает на курок.

Выстрел.

Громкий, резкий, отдача бьёт в ладонь, но я не чувствую боли — только дикое, опьяняющее возбуждение. Пуля проходит в сантиметре от его левого плеча, цепляет кожу, оставляет тонкую красную полосу.

Он не вздрагивает. Только смотрит на меня — и в его взгляде столько восторга, столько необузданной страсти, что у меня перехватывает дыхание.

А потом он бросается ко мне.

Хватает меня за запястье, вырывает пистолет из рук и швыряет его на пол, как ненужную игрушку. Звук металла о бетон эхом отдается в подвале, но я не слышу ничего, кроме собственного пульса в ушах — громкого, бешеного. Его плечо кровит, тонкая струйка стекает по коже, но он даже не замечает. Глаза горят — не злостью, а чистым, первобытным голодом.

Я отступаю на шаг, но он уже на мне: одной рукой хватает за волосы у затылка, рывком запрокидывает голову назад, другой — рвет рубашку на груди. Кнопки летят в стороны, ткань трещит, обнажая кожу. Я чувствую холод воздуха на груди, но внутри — пожар. Я не сопротивляюсь. Не кричу. Вместо этого мои пальцы впиваются в его плечи, ногти царапают кожу, оставляя красные борозды. Кровь из его раны пачкает мою ладонь, и от этого запаха — металлического, соленого — у меня кружится голова.

— Ты моя, — рычит он в мои губы, не целуя, а кусая, впиваясь зубами в нижнюю губу до боли, до вкуса крови.

Я стону — не от боли, а от того, как это заводит. Мои бедра сами толкаются вперед, прижимаясь к нему, чувствуя твердость под джинсами. Я хочу этого. Хочу так сильно, что это пугает и опьяняет одновременно. Это не нежность, не любовь — это звериный инстинкт, который я прятала годами под костюмами и холодным взглядом. Он разбудил его одним выстрелом, одним взглядом.

Он толкает меня спиной к стене — грубо, без церемоний. Бетон холодит кожу сквозь разорванную рубашку, но я не чувствую холода. Только его руки — везде. Одна ладонь сжимает грудь, пальцы впиваются в сосок, крутят, тянут до острой боли, которая перетекает в удовольствие. Другая стягивает трусики.

Я помогаю — выгибаюсь, сбрасываю обувь, пинаю в сторону. Ноги дрожат, но не от страха. От желания.

— Давай, — шепчу я, хватая его за волосы, притягивая к себе. — Трахни меня. Как хотел.

Его глаза вспыхивают. Он рычит что-то нечленораздельное, хватает меня за бедра, поднимает, прижимает к стене. Мои ноги сами обвиваются вокруг его талии.

Он не тратит времени на прелюдии — просто расстегивает джинсы одной рукой, высвобождает себя и входит одним толчком. Глубоко. Резко. До упора.

Я кричу — не от боли, хотя она есть, а от того, как это заполняет меня полностью, разрывает изнутри. Он не дает времени привыкнуть: сразу начинает двигаться — быстро, жестко, каждый толчок как удар, как наказание и награда одновременно. Стена трясется за спиной, мои плечи трутся о бетон, оставляя ссадины.

Его дыхание — хриплое, прерывистое — у моего уха. Запах пота, крови, секса.

— Кончи, — цедит сквозь зубы, кусая меня за шею. — Кончи для меня, Ань. Сейчас.

Я не сопротивляюсь. Не могу. Оргазм накатывает волной — дикий, неконтролируемый, как цунами. Я выгибаюсь, кричу его имя, тело трясется, мышцы сжимаются вокруг него. Он не останавливается — продолжает вбиваться в меня, продлевая это, пока я не начинаю всхлипывать от переизбытка ощущений. Только тогда он позволяет себе — рычит, впивается пальцами в мои бедра до синяков и кончает внутри, заполняя меня полностью.

Мы замираем — тяжелое дыхание, пот стекает по спинам, тела прижаты друг к другу. Он не отпускает меня сразу — держит, пока ноги не перестают дрожать, потом медленно опускает на пол. Я стою, опираясь на стену, ноги подкашиваются. Он смотрит на меня — глаза все еще темные, но в них теперь что-то новое. Нежность? Гордость?

— Промазала — говорит тихо, проводя пальцем по моей щеке.

— Уверен?

Я поднимаю руку, медленно провожу ладонью по его плечу, там, где пуля лишь оцарапала кожу. Потом скольжу пальцами выше, к шее, к тому месту, где под челюстью бьётся его пульс — быстрый, горячий, живой.

Он не шевелится. Только грудь поднимается чуть чаще.

— Как я смогу тебя посадить если убью?

Его глаза сужаются, но уголок рта дёргается в едва заметной ухмылке.

— Я буду этого ждать малышка.

— Кирилл Андреевич, к вам Алексей Петрович Громов, — говорит Валерия, моя секретарша.

Я откидываюсь на спинку кресла, кладу ручку на стол. Громов. Вышел наконец.