— Давай просто поедим, Ань. Без прошлого. Хотя бы сегодня.

Я замираю с ножом в руке, чувствую его тело за спиной — твёрдое, тёплое. Хочу оттолкнуть, но... не отталкиваю. Режу дальше, пока овощи не превращаются в аккуратную горку. Он тем временем перекладывает шашлык на тарелку, наливает вино в бокалы. Стол готов: салат в миске, мясо дымится, хлеб нарезан. Мы садимся напротив друг друга, и лес вокруг кажется таким мирным, будто ничего не было.

Мы доедаем шашлык почти молча. Я механически кладу себе ещё кусок мяса, салат, отламываю хлеб, только бы не смотреть ему в глаза. Вкус не чувствую. Вино горчит, хотя, судя по этикетке, стоит целое состояние. Лес вокруг шелестит, солнце уже клонится к закату, и свет становится мягким, почти уютным. Иллюзия нормальности почти идеальна. Почти.

Кирилл откладывает вилку, откидывается на спинку стула и смотрит на меня долго, внимательно, как будто читает каждую мысль. Потом тихо выдыхает.

— Прости, Ань, — говорит он. Голос низкий, без давления, но в нём сталь. — Я не могу не спросить. Знай, я лишь переживаю за тебя.

Я замираю с бокалом у губ. Желудок мгновенно сворачивается в комок. Всё, что съела, просится наружу.

— Кажется, я догадываюсь, о чём ты, — отвечаю, стараясь звучать ровно, и делаю большой глоток вина. Горло обжигает.

Он не отводит взгляда.

— Я просто хочу знать. Кто он?

Тишина. Только птицы где-то в кронах и треск углей в мангале.

Я ставлю бокал на стол так аккуратно, будто он из хрусталя и может разбиться от одного моего вздоха.

— Просто друг, — говорю чётко, глядя ему прямо в глаза. — Он просто друг. Всё. У меня с ним ничего, никогда не было и не будет. Не трогай его.

Кирилл молчит ещё секунду. Две. Три. Его лицо не меняется: ни улыбки, ни злости, ни ревности. Только глаза становятся чуть темнее.

— Ты уверена? — спрашивает тихо.

— Абсолютно.

Он кивает — медленно, будто взвешивает каждое моё слово.

— Хорошо. Я верю тебе.

Но в его голосе я слышу то, что он не произносит вслух: «Пока верю».

Он поднимается, подходит ко мне сзади, кладёт ладони мне на плечи — тёплые, тяжёлые. Наклоняется, губы почти касаются моего уха.

— Я не хочу, чтобы между нами были чужие имена, Ань. Ни его, ни чьи-либо ещё. Только мы.

Я не двигаюсь. Сердце колотится так, что, кажется, он чувствует его через мои плечи.

— Я не самоубийца — говорю тихо, голос дрожит — Злить тебя другим мужчиной, не собираюсь.

— За это я тебя и люблю, — говорит он тихо, почти шёпотом, прямо мне в ухо, и голос у него становится хриплым, как будто эти слова он впервые произносит вслух и сам от них немного пьян. — За то, что ты всегда знаешь, где грань. Где опасно. И всё равно идёшь к ней, но не переступаешь. Пока не переступаешь.

Его губы касаются кожи за ухом — лёгко, едва ощутимо, но от этого прикосновения по спине бежит ток.

— Ты умная, Ань. Самая умная женщина, которую я встречал. И самая живая. Поэтому я и не могу тебя отпустить. Никогда.

Он отстраняется ровно настолько, чтобы я снова могла дышать, но ладони остаются на моих плечах — тёплые, тяжёлые, как клятва.

— И поэтому же я знаю: если ты когда-нибудь решишь переступить эту грань… я почувствую. Задолго до того, как ты сама это поймёшь.

Его пальцы слегка сжимают мои плечи — не угроза, а обещание.

— Но пока ты со мной, пока ты выбираешь меня — я буду делать всё, чтобы тебе не захотелось искать другой путь.

Он целует меня в висок ещё раз, медленно, будто ставит печать.

— Я не прошу тебя любить меня прямо сейчас. Просто не уходи. Остальное я сделаю сам.

— У тебя странная любовь Кирилл.

— Какая есть. Пойдем в дом. Холодает.

Я впервые увидел её в 2020-м, в арбитраже на Неглинной.

Абрамов уже три часа потел на скамье подсудимых, а я сидел в последнем ряду, в тени колонны, и пил холодный кофе из бумажного стакана. Мне не нужно было быть здесь. Один звонок, и дело рассыпалось бы ещё на стадии следствия. Но я хотел посмотреть, как он сгорит. И тогда вошла она.

Анна Северьянова.

Каблуки не стучали, просто резали тишину зала. Чёрный костюм сидел так, будто его шили по её злости. Ни одной лишней складки, ни одного лишнего движения. Она не оглядывалась, не улыбалась судье, не играла не на публику. Она играла на уничтожение.

Когда она начала говорить, я почувствовал запах крови, хотя в зале не было ни капли. Голос ровный, низкий, будто скальпель по стеклу. Она не повышала тон, не тыкала пальцем. Просто вынимала из Абрамова куски: счета, переписки, офшоры, подписи. Каждое слово, точный надрез. Он побелел, потом посинел, потом начал задыхаться прямо на скамье. Я видел, как у него в глазах мелькнула мысль: «Она меня убьёт». И она убила. Восемь лет строгого. Без шанса на УДО.

Я сидел и смотрел на неё, и внутри всё стянулось в один тугой узел.

Не любовь. Не вожделение.

Жажда.

Я хотел эту женщину так, как не хотел ещё никого и никогда. Хотел поставить её на колени не для того, чтобы она просила пощады, а чтобы она просила ещё. Хотел, чтобы она смотрела на меня теми же холодными глазами, какими смотрела на Абрамова, и понимала: теперь я решаю, дышит она или нет.

Я не романтик. Я не верю в «судьбу» и «половинки».

Я верю в контроль.

И в тот момент я понял: если я не сделаю её своей, я буду думать о ней до конца жизни. А я не люблю незаконченные дела.

С того дня я начал собирать её.

Не как коллекционер бабочек. Как хирург, который готовит пациента к операции, которую тот ещё не знает.

Установил камеры в её подъезда.

Взломал почту, облако, телефон.

Прочитал каждое её письмо, каждое сообщение бывшим (их было мало, и все они кончали одинаково: «Аня, ты слишком холодная»).

Узнал, что она кончает только от мысли, что кто-то может увидеть. Что она никогда не стонет в голос, только выдыхает сквозь зубы. Что она ненавидит, когда её трогают за шею, но при этом всегда оставляет эту зону открытой, будто провоцирует.

Я знал, где она покупает кофе, в каком спортзале занимается в 6:30 утра, в каком кабинете гинеколога проходит осмотр каждый апрель.

Я знал, когда у неё месячные, потому что она всегда в эти дни брала выходной и пила красное.

Я знал всё.

И ничего не делал.

Просто ждал.

Потому что настоящая охота, это когда добыча сама идёт в капкан, думая, что это её выбор.

Когда она посадила Громова, я понял: пора.

Я отдал приказ. Двенадцать женщин. Двенадцать заявлений. Двенадцать историй, в которых я был монстром. Всё было правдой. Только правда была другая: они сами просили, умоляли, кончали по пять раз за ночь.

Я знал, что она клюнет. Знал, что не сможет пройти мимо. Знал, что придёт ко мне в СИЗО в этом своём костюме, с холодными руками и взглядом, чёрт возьми, с запахом кофе без сахара на губах.

И она пришла.

Сидела напротив меня через стекло, и я смотрел на неё и думал:

«Вот она. Моя».

Я уже знал, как она будет выглядеть, когда я войду в неё первый раз, без спроса. Как она будет кусать губу до крови, чтобы не закричать. Как потом будет ненавидеть себя за то, что кончит. И как потом будет приходить снова. Потому что я не дам ей другого выхода.

Я не романтик.

Я убивал людей и не чувствую вины. Я чувствую вкус.

И вкус Анны Северьяновой я почувствовал ещё в тот день в суде.

Сейчас она сидит напротив меня на этой террасе, режет помидоры, и я смотрю на её руки. Тонкие, сильные пальцы. Запястья, которые я уже мысленно связывал своим ремнём. Шея, которую я уже мысленно сжимал, пока она не начнёт хрипеть моё имя.

Она думает, что может меня уничтожить.

Милая.

Я уничтожал империи, пока она училась в МГУ.

Я сжигал людей за меньшее, чем взгляд в её сторону.

Я уже решил: если она когда-нибудь уйдёт, я найду её. В любой точке мира. Привезу обратно. И буду трахать, пока она не забудет, как дышать без меня.