Она думает, что боится меня.

Нет.

Она ещё не знает, что такое настоящий страх.

Настоящий страх, это когда ты просыпаешься и понимаешь, что тот, кто тебя любит, готов убить тебя, если ты не будешь его.

Я не романтик.

Я монстр.

И она будет любить меня именно за это.

Потому что в глубине души она такая же.

Просто ещё не призналась себе.

А я помогу.

Долго.

Жёстко.

По-своему.

— Просто друг, — говорит она и я почему то верю. — Он просто друг. Всё. У меня с ним ничего, никогда не было и не будет. Не трогай его.

Я молчу. Считаю до трёх.

Не потому что сомневаюсь.

А потому что наслаждаюсь тем, как она держит мой взгляд.

Она не врёт. Я бы почувствовал. Враньё у неё пахнет иначе.

— Ты уверена?

— Абсолютно.

Я киваю.

Медленно.

Внутри всё стягивается в один горячий комок.

Не ревность.

Власть.

Она только что сама дала мне разрешение не убивать этого мальчишку.

Это её подарок мне.

И мой подарок ей.

Я встаю.

Подхожу сзади.

Кладу ладони ей на плечи.

Тяжело.

Собственнически.

Она не дёргается.

Хорошая девочка.

Наклоняюсь.

Губами почти касаюсь её уха.

Чувствую, как её пульс бьётся под моими пальцами.

Быстрый.

Испуганный.

Возбуждённый.

— Я не хочу, чтобы между нами были чужие имена, Ань. Ни его, ни чьи-либо ещё. Только мы.

Она вздрагивает.

— Я не самоубийца. Злить тебя другим мужчиной не собираюсь.

Прижимаюсь губами к её коже за ухом.

— За это я тебя и люблю, — шепчу ей прямо в кожу. — За то, что ты всегда знаешь, где грань. Где опасно. И всё равно идёшь к ней, но не переступаешь. Пока не переступаешь.

Она дышит чаще.

Я чувствую это грудью.

Она боится.

И хочет.

Идеальное сочетание.

— Ты умная, Ань. Самая умная женщина, которую я встречал. И самая живая. Поэтому я и не могу тебя отпустить. Никогда. И поэтому же я знаю: если ты когда-нибудь решишь переступить эту грань… я почувствую. Задолго до того, как ты сама это поймёшь.

Она замирает.

Я наклоняюсь ещё раз.

Целую висок.

— Но пока ты со мной, пока ты выбираешь меня выбираешь — я буду делать всё, чтобы тебе не захотелось искать другой путь. Я не прошу тебя любить меня прямо сейчас. Просто не уходи. Остальное я сделаю сам.

— У тебя странная любовь, Кирилл.

— Какая есть. Пойдём в дом. Холодает.

Я беру её за руку и веду к крыльцу.

В доме достаю телефон.

Открываю чат с одним-единственным контактом без имени.

Пишу одной рукой, второй всё ещё держу её ладонь.

«Отбой. Пусть живёт»

Утро врывается запахом кофе — свежим, крепким, с лёгкой горечью. Я открываю глаза, моргаю от света, пробивающегося сквозь занавески. На краю кровати сидит он. Кирилл. Голый торс, мышцы напряжены, как у статуи, в руке чашка.

— Доброе утро, — говорит тихо, протягивая кофе.

Я сажусь, кутаюсь в одеяло, беру чашку. Память возвращается обрывками. Вчера вечером мы вошли в дом, он включил какой-то фильм — старый триллер, кажется. Мы сидели на диване молча, смотрели. Не помню как я уснула.

И вот я в постели, в его рубашке.

Он что, перенёс меня? Раздел?

— Ты спала, как убитая, — улыбается, уголком рта, будто прочитал мысли. — Не хотел будить. Раздел сам.

Я отпиваю кофе.

— Я так понимаю спал рядом.

— Конечно. Потрясающее чувство.

Я ставлю чашку на столик, откидываюсь на подушку и смотрю на него прямо.

— Потрясающее чувство, — повторяю медленно. — И что именно тебя так потрясло? Что я не проснулась, когда ты снимал с меня одежду? Или что я не дёрнулась, когда ты лёг рядом?

Он не отводит взгляда. Улыбка становится шире, но глаза серьёзные.

— И то, и другое. А ещё то, что ты дышала ровно, даже когда я провёл пальцами по твоей спине. Даже когда прижал тебя к себе. Ты доверяешь мне во сне, Ань. Это… дороже любого «да».

Я фыркаю, но внутри всё стягивается.

— Доверяю? Или просто вымоталась до состояния трупа?

— Оба варианта верны, — он садится ближе, кладёт ладонь мне на колено поверх одеяла. Тяжёлую, тёплую. — Но я предпочитаю первый.

Пальцы его слегка сжимают ткань. Не угроза. Просто напоминание: он здесь. Он рядом. Он может.

— Ты ведь знаешь, что я всё равно сделаю это, — говорю тихо. — Рано или поздно я посажу тебя.

Он кивает. Медленно. Как будто я сообщила прогноз погоды.

— Знаю. И буду ждать. С интересом. Потому что даже если ты меня посадишь, Ань, ты всё равно будешь приходить ко мне. И я буду трахать тебя на столе, пока ты не забудешь, зачем вообще пришла.

Я молчу.

Он наклоняется, целует меня в висок.

— А пока, вставай. Яичница стынет. И не смотри на меня так. Сама спросила.

— Я ни чего не спрашивала. — цежу сквозь зубы.

— Да? — улыбается — Но все равно хотела услышать.

— Не хочешь пострелять? — спрашивает он, не оборачиваясь, будто чувствует мой взгляд на своей спине.

Тарелка в его руке тихо звякает о другую. Вода шумит. Он стоит в одних джинсах, босой, и свет из окна падает на старые шрамы: длинный, аккуратный вдоль левой лопатки, будто от ножа; мелкие, круглые на пояснице — похоже, дробь; и один совсем свежий, ещё розовый, чуть ниже ребер.

Он вытирает руки полотенцем, поворачивается ко мне. Улыбается легко, будто предлагает прогуляться, а не пострелять.

— У меня тут тир в подвале. Небольшой, но нормальный. Пятьдесят метров. Глок, АК, даже «Сайга», если хочешь покрупнее.

Я отпиваю остывший кофе, ставлю кружку на стол.

— Ты серьёзно держишь тир в загородном доме?

— А где ещё? — пожимает плечами. — Иногда нужно выпустить пар, не выезжая в город.

Я встаю, подхожу ближе. Пальцы сами тянутся к самому длинному шраму на лопатке. Он не дёргается, когда я провожу по нему кончиком ногтя.

— Это от ножа? — спрашиваю тихо.

— От жены одного губернатора, — отвечает так же спокойно, будто рассказывает, где купил кофе. — Она была не в себе. Я был неосторожен.

Убираю руку.

— И ты её…

— Нет. Я не трогаю женщин, Ань. Даже когда они с ножом. Просто забрал нож и ушёл. Она потом сама в психушку легла. На полгода.

Он поворачивается ко мне лицом, берёт за запястье — аккуратно, но крепко.

— Так что? Пойдём? Или боишься, что я дам тебе в руки оружие и ты меня пристрелишь?

Я смотрю ему в глаза.

— Боюсь, что не попаду.

Он смеётся. Низко, искренне.

— Попадёшь. Я научу.

Через десять минут мы в подвале.

Тир действительно небольшой, но идеальный: освещение мягкое, вентиляция работает бесшумно, мишени на электронных рельсах. На столе — оружие в ряд.

— Ты раньше стреляла? — спрашивает он, передавая мне Глок.

Я взвешиваю пистолет в ладони, привычно откидываю затвор, проверяю, пустой ли патронник, потом вставляю магазин до щелчка.

— Зачем спрашиваешь, если и так знаешь? — отвечаю, не глядя на него.

Он молчит секунду, потом тихо выдыхает сквозь улыбку:

— Хотел услышать от тебя.

Я поднимаю глаза.

— В двадцать шесть решила, что адвокату иногда полезно уметь защищаться самой. Записалась на курсы, отстреляла норматив на «отлично», даже собрала документы на разрешение. А потом… дела, суды, командировки. Времени не хватило сдать финальный экзамен в ЛРР. И как-то забросила. Уже семь лет не держала ничего в руках.

Кирилл кивает, подходит ближе, но не обнимает, просто стоит рядом, скрестив руки на груди.

— Значит, всё помнишь.

— Мышцы помнят, — поправляю я и встаю на линию огня.

Ноги на ширине плеч, левая чуть впереди, хват крепкий, локти не до конца выпрямлены.

Прицеливаюсь.

Дышу.

Первый выстрел — в «десятку» чуть левее центра.

Второй — точно в центр.