Я смотрела на него и чувствовала, как кровь стучит в висках. Его палец на моей губе был тёплым, спокойным, будто он гладил кошку, а не женщину, у которой час назад вырвали кусок из тела.

«…и что бы ты не выбрала, я приму твой выбор».

Это прозвучало так мягко, что я почти поверила.

Почти.

Я медленно подняла руку, накрыла его ладонь своей и сжала. Крепко. Он даже не моргнул.

— Хорошо, — сказала я, и голос был чужой, металлический. — Тогда слушай мой выбор прямо сейчас.

Я встала. Медленно, хотя всё внутри кричало от боли. Выпрямилась. Посмотрела ему в глаза сверху вниз.

— Завтра я приду в зал № 3. В своем лучшем костюме. С идеальной причёской. И завтра я тебя посажу.

Он медленно встал, посмотрел в глаза, а после нежно поцеловал в лоб.

— Да завтра малыш, отдохни сегодня.

Десять минут до заседания. Я стою в коридоре Московского городского суда, прислонившись спиной к холодной мраморной стене, и пытаюсь дышать ровно. В руках — папка с материалами дела, пальцы так крепко сжимают её, что костяшки побелели. Костюм — тёмно-синий, идеально сидящий, как вторая кожа, — тот самый, в котором я выигрывала дела, когда мир ещё имел смысл. Волосы собраны в строгий узел, ни одной прядки не выбивается. Макияж минимальный, но глаза подчёркнуты — чтобы никто не увидел в них усталости. Или боли.

Внутри всё болит. Аборт был вчера, и тело ещё не простило мне этого. Тянущая боль внизу живота, как напоминание, что я вырвала из себя часть его. Часть нас. Я запрещаю себе думать об этом, но мысли лезут, как паразиты: "А если бы оставила? А если бы он изменился?" Нет. Нет. Это слабость. А слабость — это то, что он любит ломать.

Коридор полон людей: адвокаты снуют с папками, подсудимые с опущенными головами, родственники с красными глазами. Шум голосов, эхо шагов, запах пыли и старой бумаги. Я стою в стороне, у окна, глядя на мокрую Тверскую внизу. Декабрьский дождь моросит, размазывая огни машин. Семнадцатое декабря. День, когда всё кончится. Или начнётся заново.

Сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди. Я нервничаю — впервые за годы практики. Руки слегка дрожат, я прячу их в карманах жакета. Что, если я не смогу? Что, если в зале, глядя на него, я вспомню его губы на моей шее, его руки на моих бёдрах, тот подвал, где я стреляла и кончала одновременно? Что, если моя решимость рассыплется, как карточный домик? "Ты моя", — эхом звучит его голос в голове. Нет. Сегодня я посажу его. За всё. За двенадцать женщин. За себя. За то, что он сделал со мной.

Я смотрю на часы: девять пятьдесят. Ещё десять минут. Присяжные уже внутри, судья, наверное, тоже. Гособвинитель — тот же мальчишка, что пытался меня утопить раньше, — наверняка репетирует речь. А я стою здесь, одна, и борюсь с тошнотой. Не от процедуры вчера, а от страха. Страха, что он увидит во мне слабость. Что выиграет снова.

Шаги за спиной. Тяжёлые, уверенные. Я знаю этот ритм. Знаю этот запах — смесь дорогого одеколона и чего-то тёмного, первобытного. Не оборачиваюсь. Не могу. Но тело уже реагирует: мурашки по спине, тепло между ног. Проклятое тело.

— Анна Игоревна, — его голос низкий, почти интимный, как будто мы не в суде, а в постели. — Доброе утро.

Он подходит ближе, останавливается в полуметре. Я чувствую его тепло, даже не касаясь. Поворачиваюсь медленно, поднимаю глаза. Кирилл стоит передо мной — в чёрном костюме, белая рубашка, галстук завязан идеально. Лицо спокойное, но в глазах — буря. Серые, как зимнее небо, они смотрят на меня так, будто я — единственное, что имеет значение в этом мире.

— Ты выглядишь… уставшей, — говорит тихо, не повышая голоса. В коридоре люди проходят мимо, но для него их нет. Только я. — Болит?

Я сглатываю.

— Не твое дело, — цежу сквозь зубы, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но он дрожит. — Иди в зал.

Он не двигается. Вместо этого делает шаг ближе, так близко, что я чувствую его дыхание на своей щеке. Рука его поднимается — медленно, осторожно, — и касается моего запястья. Легко, как перышко. Но от этого прикосновения по телу пробегает ток.

— Даже если ты меня посадишь сегодня, это не конец. Я буду ждать тебя. Всегда.

шепчет он, наклоняясь ближе. Губы почти касаются моего уха. — И ты придешь.

Я отстраняюсь рывком, но рука его всё ещё на моём запястье — крепко, но не больно. Глаза в глаза. В его взгляде — не злость, не угроза. Что-то хуже: нежность. Искренняя, почти болезненная.

— Отпусти, — шиплю, оглядываясь по сторонам. Никто не смотрит, но мне кажется, весь коридор в курсе.

Он отпускает. Медленно. Улыбается уголком рта — той самой улыбкой, от которой у меня всегда подкашиваются ноги.

— Увидимся в зале, малышка. И помни: возражения не принимаю.

Он разворачивается и уходит — уверенной походкой, не оглядываясь. Я стою, прижимая папку к груди, и пытаюсь унять дрожь. Десять минут. Ещё десять минут, и я войду в зал. И сделаю то, что должна. Но почему тогда внутри всё кричит: "Беги к нему. Беги с ним"?

Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох. "Соберись. Это твой день. Твой приговор." И шагаю к двери зала №3.

Я сажусь не за стол защиты, а в ряду для потерпевших, рядом с женщинами, которых когда-то считала лгуньями. Теперь я одна из них. Официально.

Зал заполняется. Присяжные занимают ложу. Гособвинитель бросает на меня быстрый, растерянный взгляд — он ещё не знает. Судья входит. Все встают. Молоток.

— Судебное заседание объявляю открытым. Секретарь, доложите о явке.

Секретарь перечисляет имена. Когда доходит до меня:

— Адвокат Северьянова Анна Игоревна явилась.

Судья смотрит на меня поверх очков:

— Анна Игоревна, вы занимаете место среди потерпевших?

Я встаю. Голос ровный, профессиональный — тот самый, которым я выигрывала дела.

— Ваша честь, перед началом судебного следствия у меня заявление.

Зал замирает. Дверь сбоку открывается — вводят Кирилла. Он проходит к столу защиты, садится. Взгляд сразу находит меня в чужом ряду. Я не смотрю на него, но чувствую, как воздух становится плотнее.

— Я, Северьянова Анна Игоревна, отказываюсь от защиты Ракитина Кирилла Андреевича. Прошу отвести меня от участия в деле в качестве адвоката подсудимого.

Шёпот прокатывается по залу. Гособвинитель вскакивает:

— Ваша честь, это…

Судья стучит молотком.

— Обоснование?

Я делаю шаг вперёд, кладу на стол судьи папку.

— Обоснование — конфликт интересов. Я сама являюсь жертвой преступных действий со стороны Ракитина Кирилла Андреевича.

Теперь я поднимаю глаза на него. И вижу.

Он улыбается.

Не широко, не насмешливо — уголком рта, едва заметно, но в этой улыбке есть что-то извращённо-удовлетворённое. Глаза горят тёмным, почти животным интересом. Как будто я только что сделала именно то, чего он ждал. Как будто мой удар — это его удовольствие. Он чуть наклоняет голову, словно говорит без слов: «Давай, малышка. Ещё».

Внутри меня всё холодеет, но я продолжаю — голос не дрогнул ни разу:

— В ноябре 2024 года Ракитин, используя свои связи, оказал давление на старшего партнёра фирмы «Рябинин и партнёры» Василия Викторовича Рябинина. Он угрожал закрытием фирмы, уголовными делами против сотрудников и личной безопасностью, если мне не поручат именно это дело. Доказательства — аудиозапись разговора Рябинина с Ракитиным и переписка, где Рябинин прямо пишет, что ему нужна только я.

Секретарь берёт материалы.

— Далее. Ракитин Кирилл Андреевич обманным путём завоевал моё доверие: под видом обсуждения делового вопроса организовывал личные встречи, применял психологические манипуляции и сформировал у меня состояние психологической зависимости. В результате он совершил в отношении меня действия сексуального характера против моей воли. К сожалению, аудио‑ и текстовые доказательства — переписка, записи разговоров — отсутствуют. Они были умышленно уничтожены обвиняемым. Однако у меня есть объективное подтверждение несанкционированного доступа к моему рабочему ноутбуку с последующим удалением файлов — это зафиксировано в заключении IT‑экспертизы, копия которого приложена к материалам дела.