Он подается вперед, упирается локтями в колени.

— Вы хотите спросить, делал я это или нет?

— Нет. Я хочу спросить, кто именно вас заказал.

Тишина. Только камин трещит.

— Вы уверены, что хотите знать ответ? — говорит он наконец.

— Я не люблю сюрпризы.

— А вот мне они нравятся. Поэтому отвечу так: когда ты держишь слишком много ниточек, кто-то обязательно хочет обрезать руки.

— То есть вы знаете, но не скажите.

Он встаёт. Подходит к камину. Спина ко мне.

— Вы когда-нибудь проигрывали дело?

— Нет.

— А хотели?

Я молчу. Он поворачивается.

— Вот и я нет. До сегодняшнего дня.

Воздух становится плотнее.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что впервые за долгое время мне не всё равно, кто сидит напротив. И это… мешает.

— Кирилл Андреевич, давайте всё-таки закончим с двенадцатью женщинами. Я должна знать правду. Не для протокола. Для себя. Я поднимаю глаза прямо на него. — Вы с ними спали?

Он смотрит на меня секунду, две, три. Потом медленно, почти лениво улыбается уголком рта.

— Нет, Анна Игоревна.

Я уже открываю рот, чтобы выдохнуть облегчённо, но он продолжает, не отводя взгляда:

— Я их трахал.

Слова падают между нами, как тяжёлый камень в стоячую воду. Ни капли стыда. Ни капли раскаяния. Только спокойная констатация факта, будто он говорит о погоде или курсе доллара.

Я сглатываю. Горло вдруг пересохло.

— В чём разница?

Он делает шаг ко мне. Ещё один. Останавливается прямо перед моим креслом. Я вынуждена запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в лицо.

— Разница в том, кто кого хотел, — говорит он. — Спать — это когда лежишь рядом, обнимаешь, шепчешь глупости на ухо. А трахать — это когда она приходит сама, становится на колени и просит сильнее. Когда потом пишет «ещё» и присылает свои трусики в конверте. Когда сама назначает время и место, потому что не может остановиться.

Он наклоняется ближе. Ладонь ложится на подлокотник моего кресла, вторая — на спинку. Я оказываюсь в ловушке из его рук, но он не касается.

— Хотите, покажу переписки? — голос ниже, почти шёпот. — Там всё есть. Как они умоляли. Как приезжали. Как потом, когда я заканчивал с ними, начинали угрожать, что всё расскажут, если не заплачу. А я не люблю, когда меня шантажируют, Анна Игоревна. Поэтому платил. Один раз. А потом перестал. И вот результат — двенадцать «жертв».

Я чувствую, как кровь стучит в висках.

— То есть вы утверждаете, что всё было по обоюдному согласию?

— Я утверждаю, что они получили ровно то, чего хотели. А потом захотели больше. Деньги, должности, славу, связи. Когда я отказал — пошли в полицию. Классика.

Он отстраняется ровно на столько, чтобы я снова могла дышать, но остаётся стоять рядом.

— И ни одна из них не сказала «нет»? — мой голос звучит хрипло, я сама это слышу.

Он усмехается. Совсем тихо.

— Сказали. Некоторые. Поздно. Когда уже стояли раком и кончали в третий раз.

У меня перехватывает дыхание. Я должна возмутиться. Должна встать и уйти. Должна напомнить себе, что я адвокат, защищающий женщин, которых действительно сломали. А вместо этого я чувствую, как между ног становится влажно, и ненавижу себя за это.

— Вы чудовище, — вырывается у меня.

— Да, — соглашается он легко. — Но честное.

Я не спала. Четыре часа провела за ноутбуком, сверяя даты, города, номера уголовных дел, подписи следователей. Потом ещё два часа просто сидела с бокалом виски, глядя в окно на спящую Москву, и пыталась понять, почему между ног всё ещё влажно от вчерашнего разговора.

В 07:30 пришло сообщение от него. Одно слово:

«Жду.»

Ни привета, ни подписи. Номер, естественно, новый. Я не ответила.

В 07:55 я уже знала, что жалоба будет подана сегодня же. Не завтра, не через два дня. Сегодня. Потому что если я дам себе ещё хотя бы сутки, я начну искать поводы отказаться. А я не отказываюсь. Никогда.

Судья по надзору — Игорь Павлович Семёнов. 58 лет. Два года до пенсии. Дочь учится в Лондоне, в UCL. Плата за год — £48 000. Он сам мне это рассказывал на каком-то корпоративе, когда был пьян и жаловался на жизнь. Я тогда улыбнулась и сказала: «Если что, Игорь Палыч, обращайтесь». Он запомнил.

Сегодня он встречает меня лично в приёмной. Без секретаря. Закрывает дверь на ключ.

— Анна Игоревна, доброе утро. Кофе?

— Не откажусь.

Пока он возится с кофемашиной, я кладу на стол жалобу. 42 страницы. С приложениями — ещё 180.

— Читать будете или я расскажу? — спрашиваю.

Он ставит чашку передо мной, садится.

— Расскажи. Я всё равно подпишу.

Я всё равно рассказываю. Потому что так правильно.

— Пять эпизодов — якобы Санкт-Петербург. Даты: 12.03.2023, 28.04.2023, 19.09.2023, 03.02.2024, 11.06.2024. Все пять заявлений приняты в Москве, ОМВД по району Хамовники. Ни одно не передано в Главное следственное управление СК по Санкт-Петербургу. Нарушение статьи 152 УПК — подследственность по месту совершения преступления. Два эпизода — Сочи. То же самое. Один эпизод — вообще Крым, 2021 год, когда Ракитин физически был в Дубае, билеты и отметки в паспорте прилагаю.

Семёнов листает приложения, кивает.

— А если они скажут, что всё объединили по месту жительства обвиняемого?

— Не имеют права. Постановление Пленума Верховного суда № 1 от 28.01.2021 прямо говорит: если преступления совершены в разных регионах — выделять в отдельное производство и передавать по территориальности. Всё остальное — произвол.

Он поднимает глаза.

— Ань, ты же понимаешь, кто за этим стоит. Мне потом…

Я кладу на стол ещё одну папку. Тонкую. Внутри — распечатка переписки его дочери в Telegram. Скриншоты. Она просит у какого-то парня деньги на новый iPhone. Он ей шлёт голосовые: «Скажи папе, пусть продаст почку».

Семёнов бледнеет.

— Это ты… откуда?

— Игорь Палыч, я защищаю женщин от насилия. А не шантажирую судей. Просто напоминаю: у всех есть дети. И у всех есть выбор.

Он молчит минуту. Потом берёт ручку и ставит подпись на последней странице жалобы. Без замечаний.

— Сегодня до 18:00 постановление будет на руках у следователя, — говорит он. — Я позвоню лично.

— Спасибо.

Я выхожу из здания суда на Тверской в приподнятом настроении: жалоба подписана, дело через пару дней начнёт трещать по швам, а я всё ещё контролирую ситуацию.

Или мне так кажется.

В офисе «Рябинин и партнёры» тишина — суббота, большинство разъехалось по дачам и салонам. Мой кабинет на двадцать пятом этаже пуст, только ноутбук открыт, кофе остывает. Я скидываю пальто, сажусь, вытягиваю ноги на стол — редкий момент, когда можно позволить себе быть неидеальной.

Дверь открывается без стука.

Саша.

— Привет, моя девочка, — говорит он с улыбкой, которую я не видела три недели.

Встаю из-за стола, а он рывком притягивает меня к себе и целует.

— Я так соскучился.

Целует снова.

— Я тоже.

— До меня тут слухи дошли, — начинает он легко, будто шутит. — Что моя девочка взялась защищать главного московского насильника.

Я рассмеялся. Думаю: ну да, Аня же только женщин защищает, жертвы, слёзы, справедливость…

Он делает паузу, разглядывает меня. Улыбка медленно сползает с лица.

— Серьёзно? — голос становится тише. — Ань, ты с ума сошла?

Я молчу. Потому что знаю этот тон. Саша отстраняется.

— Ты защищаешь маньяка?

— Это работа, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Три миллиона евро гонорара. И дело выиграть реально. Доказательства — дерьмо.

Он качает головой.

— Да он же реально их насилует, — рычит. — Ты защищаешь насильника, Ань.

— Это не доказано. Всё было по обоюдному согласию.

— Ты с ним встречалась?

— Конечно. В СИЗО. Потом… у него дома. Обсуждали стратегию.

— Одна?