— Дай мне сутки, — наконец говорю. — Я посмотрю документы, найду слабые места. Но если пойму, что это безнадёжно — ухожу. Без обид.

Он кивает.

— Согласен.

Достаю телефон, делаю пару снимков документов.

— И ещё. Никаких звонков после двенадцати. И никаких «приезжай срочно» в мой выходной. Я человек, а не робот.

Кирилл улыбается — впервые за весь разговор.

— Принято.

Уже у двери оборачиваюсь:

— Ты в курсе о чатах?

Улыбается.

— И знаешь что о тебе пишут?

Кивает.

— Оправдаешься?

— Нет.

Пожимаю плечами и взгляд падает на бутылку виски, возвращаюсь и плюхаюсь обратно в кресло.

— Раз ты мне испортил выходной...

— Угощайся.

— А вот и угощусь.

Утром просыпаюсь от того, что в черепе кто-то решил устроить чемпионат по отбойным молоткам. Голова весит примерно как бетонная плита, рот — будто кошки там ночевали, а потом ещё и нагадили для верности. Первое, что вижу: потолок. Не мой. Высокий, с точечными светильниками, которые сейчас кажутся мне прожекторами допроса. Второе — кресло, в котором я, судя по всему, и провалилась в кому. Пальто смято под головой вместо подушки, одна туфля валяется на полу, вторая каким-то чудом осталась на ноге.

И тут до меня доходит: я у Ракитина. В его квартире. Ночь. Виски. Документы. Всё остальное — провал.

Сердце делает кульбит и падает куда-то в район пяток. Я резко сажусь, и мир вокруг качается, как палуба в шторм. Одежда на мне — вся, слава всем богам, даже пуговицы на блузке на месте. Но это не успокаивает. Потому что я помню, как сидела в этом кресле, как он налил мне второй стакан, как я сказала «ещё» и потом… потом просто выключилась.

Тихо. Слишком тихо.

Встаю, цепляюсь за подлокотник, чтобы не рухнуть обратно. Ноги ватные, но держат. Делаю шаг, второй. Кухня в конце коридора.

Заглядываю.

Он стоит спиной ко мне, у плиты. В одних тёмных брюках, босой, волосы мокрые, капли стекают по шее и дальше — по позвоночнику, по тем мышцам, которые я, клянусь, никогда раньше не рассматривала так пристально. Рубашки нет. Татуировка на лопатке — тонкая линия, что-то на латыни, я не разбираю. Он поворачивается, не спеша, будто знал, что я уже здесь, и смотрит прямо на меня.

— Доброе утро, Анна Игоревна, — говорит спокойно, как будто я каждый понедельник просыпаюсь в его квартире после литра виски. — Кофе?

Я стою в дверях, в мятом костюме, с прической «взрыв на макаронной фабрике», и пытаюсь собрать остатки достоинства в кулак.

— Я… — голос хрипит, как у курильщицы со стажем. Откашливаюсь. — Какого черта вчера было?

Он ставит чашку на стол, поворачивается полностью. Глаза — те же, серые, в которых можно утонуть и не найти дна. Уголок рта чуть приподнимается.

— Ты уснула на третьем стакане. Разбедить не получилось. Кстати, ты храпела.

— Я поеду.

— Сначала кофе, — он кивает на стол. — И таблетку от головы. Ты вчера сказала, что если я тебя разбужу раньше десяти, ты подашь на меня в суд за моральный ущерб. Сейчас 09:47.

Я смотрю на него, на эту наглую спокойную улыбку, и понимаю, что возражать бесполезно.

— Сахар.

— Кощунство. Так пей.

Я фыркаю, но беру чашку обеими руками, будто это единственное, что сейчас удерживает меня от падения лицом в пол. Кофе чёрный, горький, обжигающий; именно такой, как я люблю, и от этого становится ещё противнее. Он знает. Конечно, знает.

— Сахар, — повторяю упрямо, ставя чашку обратно. Голос всё ещё хриплый, но уже с привычной сталью. — Две ложки. И молока немного. Иначе я тут тебе устрояю сцену, после которой твоя репутация «главного московского насильника» покажется детским садом.

Он даже не моргает. Просто поворачивается к шкафу, достаёт банку с сахаром, ложку, открывает холодильник, наливает молоко в маленький серебряный молочник, который, я готова поспорить, стоит больше моей месячной аренды. Всё делает медленно, без суеты, будто у него на это утро запланировано только одно: смотреть, как я пытаюсь держать лицо.

Беру чашку, делаю глоток. И ещё один. И ещё. Горло перестаёт гореть, мир перестаёт качаться. Таблетку он уже положил рядом — маленькую белую, рядом стакан воды. Я глотаю, не спрашивая, что это. Потому что знаю: он не отравит. Ему это не нужно.

— Спасибо, — бурчу наконец, когда в голове становится тише.

— Не за что, — отвечает он и отворачивается к плите. — Яичница или омлет?

— Ни то, ни другое. Я уезжаю.

— Через три минуты, — он даже не смотрит на меня, — будет готов омлет с трюфелем. Ты вчера сказала, что если я когда-нибудь приготовлю тебе завтрак, ты хотя бы попробуешь. Помнишь?

— Ты это на ходу придумываешь или готовился? — спрашиваю, прищурившись, и отпиваю ещё глоток, чтобы скрыть, как предательски дрожит голос.

Он не отрывается от плиты, только плечо чуть дёргается (смеётся).

— Готовился, — отвечает спокойно, переворачивая омлет одним точным движением. — Когда ты вчера в третьем стакане виски начала рассказывать, что ненавидишь мужчин, которые не умеют готовить, я сделал заметку в голове.

— Этого я точно сказать не могла, — повторяю, уже жёстче, потому что чувствую, как краснею, и это бесит ещё больше.

Он ставит передо мной тарелку, не спеша, будто всё происходящее — обычный понедельник. Омлет идеально золотистый, пахнет трюфелем так, что слюнки текут без спроса.

— Могла, — говорит он, глядя мне прямо в глаза. — Дословно: «Если бы хоть один мужик в моей жизни умел готовить нормальный завтрак, я бы, может, и не была такой стервой». Потом добавила, что омлет должен быть с трюфелем, потому что «я не дешёвка». И что если кто-то когда-нибудь это сделает, ты хотя бы попробуешь, прежде чем опять начнёшь строить из себя ледяную королеву.

Я открываю рот. Закрываю. Снова открываю.

— Я была в третьем стакане Macallan 18, — шиплю сквозь зубы. — Это не считается показаниями.

— Для меня считается, — он садится напротив, скрещивает руки на груди, всё ещё без рубашки, и смотрит с этой своей полуулыбкой, от которой внутри всё переворачивается. — Ешь, Северьянова. Пока не остыл. А то потом опять скажешь, что я тебя заставил голодной остаться.

Я смотрю на омлет. Потом на него. Потом снова на омлет.

— Если я съем это, — говорю медленно, — ты больше никогда не будешь использовать против меня мои пьяные признания.

— Не буду, — соглашается он слишком быстро.

— Лжёшь.

— Конечно лгу, — он даже не пытается притворяться. — Но сейчас ты всё равно съешь. Потому что хочешь. И потому что я готовил это для тебя, а не для протокола.

Я втыкаю вилку в омлет, отрезаю кусок, подношу ко рту. Останавливаюсь.

— Одна ложка — и ты забываешь эту историю навсегда.

— Две, — торгуется он.

— Одна.

— Полторы.

— Пошёл ты, — бурчу и отправляю кусок в рот.

И закрываю глаза. Потому что это… это просто неприлично хорошо.

Он тихо смеётся. Я слышу это даже с закрытыми глазами.

— Возражение отклоняется, — говорит он мягко.

Я открываю глаза и смотрю на него в упор.

— Ещё одно слово — и я подаю на тебя заявление за моральный ущерб. И за трюфель отдельно.

— Принято, — отвечает он и отпивает кофе, не отводя взгляда.

И я ем. Молча. До последней крошки.

Мы выходим из квартиры. Дверь за нами закрывается с мягким, но окончательным щелчком. В коридоре тихо, только гудит вентиляция и где-то далеко шипит лифт.

Кирилл поворачивается ко мне, ключи легко крутит на пальце.

— Подвезти?

Я замираю на полшага.

— С каких это пор мы на «ты»?

— С тех пор, как ты спала в моём кресле, храпела и пускала слюни на подушку.

Я чувствую, как щёки вспыхивают.

— Я не храпела.

— Ещё как. Видео есть, если надо доказательство.

Я показываю ему средний палец и иду к лифту. Он следует следом, не отставая ни на шаг.