— Ты не будешь угрожать девушке, ты понял меня?

Я кривлюсь — не могу удержаться. Уголок рта дёргается в усмешке.

— Малыш, это же моя работа, — говорю спокойно, откидываясь в кресле. — Ну друзья попросили.

Анна резко подаётся вперёд, опирается обеими руками о мой стол — ладони хлопают по дереву, папка чуть сдвигается. Глаза в глаза. Близко. Так близко, что я чувствую запах её духов — тот же, что и раньше, с ноткой ванили и чего-то горького.

— Плевать я хотела на твоих "друзей", Ракитин. Если им так нужно, пусть делают всю грязную работу сами. Привыкли Ракитин то, Ракитин это. Надоело.

Я смотрю на неё и улыбаюсь — медленно, широко. Она злится, а я наслаждаюсь.

— Садись, малыш, — говорю тихо, кивая на кресло напротив. — И расскажи, что именно тебя так разозлило на этот раз.

Она стоит, не двигаясь, глаза сверкают злостью. Потом фыркает — коротко, резко.

— Ты меня бесишь.

Я усмехаюсь, откидываюсь в кресле глубже. Бокал в руке кручу медленно, глядя на неё поверх края.

— Знаю. Последние пару месяцев тебя бесит всё.

Она подносит руку ко рту — ладонь прижата плотно, пальцы дрожат. Глубоко вдыхает через нос, потом выдыхает ртом. Снова тошнит. Я вижу, как её бьёт мелкая дрожь, как лицо чуть зеленеет. Знакомая картина. Уже третий раз за вечер.

Полгода назад, когда я предложил ей выйти за меня в той серой комнате для свиданий, она, конечно, сопротивлялась. Сказала «нет» — громко, твёрдо, с ненавистью в глазах. Но я знал: это последнее «нет», которое она мне скажет. Через месяц мы поженились — тихо, без гостей, только мы вдвоём и регистратор в загсе на Тверской. Она стояла в простом белом платье, без фаты, и смотрела на меня так, будто всё ещё хотела меня убить. А я смотрел на неё и думал: вот оно. Наконец-то моя.

Ещё через месяц она забеременела. Случайно? Нет. Я не оставляю такие вещи на волю случая. Сейчас нашему бойцу пять месяцев — он уже толкается, как маленький боксёр, и не даёт покоя мамочке ни днём, ни ночью. А она в свою очередь не даёт покоя мне: злится, кричит, хлопает дверями, а потом приходит ночью, прижимается спиной и говорит что любит. Потрясающая женщина.

Я ставлю бокал на стол, встаю медленно. Подхожу к ней. Анна всё ещё стоит у стола, опираясь одной рукой, вторая прижата ко рту. Глаза закрыты.

— Дыши, малыш, — говорю тихо, останавливаясь в полуметре. — Медленно. Вдох через нос, выдох ртом.

Она открывает глаза, смотрит на меня исподлобья. В этом взгляде — всё та же ярость, но уже приправленная усталостью.

— Не подходи, — шипит сквозь пальцы. — Это ты виноват. Ты и твой... твой сперматозоид-терминатор.

Я не могу удержаться — смеюсь. Низко, тихо, но искренне. Она бесится ещё сильнее, но я вижу, как уголок её рта чуть дёргается. Почти улыбается. Почти.

— Он просто хочет, чтобы мама поела, — говорю, делая ещё шаг. Теперь я рядом. Руку кладу ей на талию — осторожно, ладонью на спину, чуть выше поясницы, где она любит, когда массирую. — А мама упрямится и не ест нормально третий день.

Она фыркает, но не отстраняется. Голова опускается мне на грудь — тяжело, будто сил нет держать.

— Я ем, — бормочет в мою рубашку. — Просто... всё сразу обратно лезет.

— Потому что ты злишься, — шепчу ей в волосы. Пахнут шампунем и ею — тем самым запахом, от которого у меня до сих пор крышу сносит. — Злишься на меня, на него, на весь мир. А он чувствует.

Она молчит секунду, две. Потом тихо:

— Оставь девушку, Кирилл. Оставь. Она же ни в чём не виновата. Если так хочешь кого-то наказать и помочь своим друзьям — просто найди её бывшего.

Я поднимаю бровь. Не удивлён — она всегда копает глубже, чем кажется.

— Его уже нашли и передали Громову.

Она фыркает — коротко, презрительно — и отстраняется от меня. Руки скрещивает на груди, отходит на шаг. Тошнота, похоже, отступила, но злость — нет.

— Так вот кто попросил, да? Кирилл…

Имя моё она произносит с упрёком, как будто я ребёнок, которого поймали за руку. Я не могу удержаться — улыбаюсь шире.

— Всё, — говорю твёрдо и прижимаю её к себе снова. Руки обхватывают талию крепче, не даю отойти. Она упирается ладонями мне в грудь, но слабо — знает, что не вырвется, если я не захочу. — Поужинаем в ресторане? Твоём?

Она замирает. Смотрит на меня снизу вверх — глаза чуть прищурены, губы сжаты. Потом вздыхает, сдаётся. Как всегда.

— Можно. Я всё равно туда собиралась. Ванька уволился, заменю его пока нового администратора не найду.

— Тогда собирайся, малыш, — шепчу ей в волосы и когда она уходит на столе звонит телефон. Отвечаю.

— Кирилл Андреевич встретимся сегодня? Есть разговор. — говорит Орлов и я улыбаюсь.

— Максим, — тяну его имя медленно, с наслаждением. — А я думал, ты сбежал. Как погода в Турции?

Пауза. Слышу, как он выдыхает — тяжело, сквозь зубы.

— Отличная.

— Просто интересно, кого выбрал? Алину или Стёпина? Сгораю от любопытства.

Молчание длиннее. Потом коротко, сухо:

— Пришлите адрес, я приеду.

Сбрасывает вызов.

Я смотрю на чёрный экран секунду, две. Улыбка не сходит с лица.

Набираю Германа.

— Давай в ресторан. Орлов приедет. Пропусти. И пусть наши люди будут рядом — на всякий случай. Но не вмешиваются, пока я не скажу.

Кладу трубку.

Интересно, что он скажет? Кого выберет?

Я ещё никогда не была так счастлива, как с Кириллом. Смотрю на него сейчас — он стоит у пеленального столика в нашей спальне, ловко пеленает нашего сына, напевая под нос какую-то колыбельную на мотив старого рока, и внутри меня разливается тепло. Его большие руки, которые могут быть такими жёсткими в делах, здесь — нежные, осторожные. Тимур хнычет тихо, но Кирилл улыбается ему, и малыш успокаивается мгновенно. Отец и сын — два упрямца, два сероглазых красавца. Мои.

Роды прошли тяжело, как я и боялась. Всё началось на две недели раньше срока — воды отошли посреди ночи, и Кирилл, который всегда держит себя в руках, в тот момент рвал и метал. Он орал на врачей в роддоме, требуя самого лучшего, угрожал, что если что-то пойдёт не так, он разнесёт всю клинику. Я пыталась его успокоить, но схватки были адскими, и в итоге, после десяти часов мучений, меня прокесарили. Когда очнулась, Кирилл сидел рядом, бледный, с красными глазами — первый раз видела его таким. "Никогда больше, Ань," — сказал он тогда, целуя мою руку. Но теперь всё хорошо. Шов зажил, я в форме, а нашему Тимуру уже восемь месяцев, и он самый красивый мальчик, которого я когда-либо видела. Идеальный.

Он спит ночами, ест с аппетитом и смотрит на мир так, будто уже знает все его секреты. Иногда я думаю: если бы не этот маленький человечек, я бы не осознала, насколько полно может быть счастье.

Я рада, что мне удалось в итоге помочь Максу. Кирилл иногда бывает заносчивым, особенно если это касается его так называемых друзей. Это, конечно, под вопросом — кто они ему на самом деле, партнёры по бизнесу или просто полезные связи, — но я не лезу. Я знала, за кого выхожу замуж, и пытаться изменить Ракитина я даже не планирую. Он такой, какой есть — жёсткий, хитрый, иногда жестокий, но с нами, с семьёй, он другой. Защищает, любит по-своему, без слов, но делом. И я люблю всё, что он собой представляет, даже те тени, которые иногда пугают.

В тот день, когда я увидела Макса в своём ресторане с Кириллом, сразу поняла, что тут не так. Атмосфера была напряжённой: Кирилл сидел за нашим угловым столиком с видом на Москву-реку, потягивал виски, а Макс напротив — сжатый, как пружина. Не испуганный, но с лицом, которое говорило, что он собирается сделать глупость. А я не могла этого допустить.

После проговорили мы долго, как и тогда в Турции, только в этот раз слушателем была я. Они с Ракитиным чем-то похожи — оба упрямые, оба берут то, что хотят, но Макс действовал мягче с Алиной, хотя и не сказала бы, что правильно. Он слишком давил, слишком контролировал. Но кто я такая, чтобы говорить, как завоевать девушку? Сама-то повелась на бандита, который сначала сломал меня, а потом собрал заново. В итоге дала пару советов и мы разошлись.