Он наклоняется чуть ближе. Голос становится тише, но не шепотом. Уверенно.

— А вы умная. Я знал, что не ошибся. Скажите, Анна Игоревна, когда вы защищаете женщину, которую действительно изнасиловали… вы верите ей сразу? Или проверяете?

Я не моргаю.

— Я проверяю. Всегда.

— А если она врёт?

— Тогда она не моя клиентка.

Он кивает. Медленно.

— Значит, вы ещё не решили, буду ли я вашим клиентом.

— Пока — да.

Тишина. Он смотрит на меня так, будто видит не костюм, не узел волос, не холодный взгляд. Видит сквозь.

— Вы боитесь меня, — говорит он вдруг. Не вопрос. Утверждение.

— Я не боюсь людей, господин Ракитин. Я боюсь проигрывать дела.

— А если я скажу, что это дело вы выиграете обязательно?

— Тогда я спрошу — какой ценой.

Он откидывается на спинку стула. Улыбается уже открыто. Улыбка — не добрая и не злая. Просто — знающая.

— Ценой того, что вы перестанете врать себе. Вот и всё.

Я перелистываю страницу.

— Перейдём к делу. Завтра я подаю ходатайство об изменении меры пресечения. Залог. Сумма будет неприличная, но суд примет. Я знаю, кто ведёт дело. Знаю, кто давит. И знаю, кто может перестать давить, если правильно попросить.

Он поднимает бровь.

— Вы просите за меня?

— Я делаю свою работу.

— А если я скажу, что хочу выйти не завтра, а сегодня?

Я смотрю на него прямо.

— Тогда я скажу, что это невозможно. Даже вы не можете всё.

Он встаёт. Подходит ближе. Не вплотную. На расстоянии одного шага. Я не отодвигаюсь.

— А если я скажу, что уже всё сделано?

Молчу. Он наклоняется — медленно, не угрожающе. Голос — почти рядом с моим ухом:

— Проверьте телефон, Анна Игоревна.

Я достаю телефон. Новое сообщение. От Василия Викторовича.

«Залог внесён. 500 млн. Решение суда через час. Готовьте клиента к выходу.»

Я поднимаю глаза. Он уже вернулся за стол. Сидит, как будто ничего не было.

— Вы… как?

— Я же сказал. Возражений не принимаю.

Он встаёт, подходит к двери. Стучит два раза. Замок открывается мгновенно. Конвоир даже не смотрит в нашу сторону.

Перед тем как выйти, он оборачивается:

— До завтра, Анна Игоревна. И да… спасибо, что пришли. Я знал, что вы не откажетесь.

Дверь закрывается.

Я остаюсь одна в кабинете.

Впервые за много лет я не понимаю, кто кого только что нанял.

Впервые за мою практику в зале рассматривают вопрос об изменении меры пресечения, а сам подзащитный отсутствует.

По закону это допустимо: если обвиняемый уже дал согласие на рассмотрение без его участия и если мера не связана с лишением свободы навсегда, суд может обойтись без конвоя.

Но все в зале знают: так не бывает.

Так бывает только когда кто-то очень сильно хочет, чтобы «так было».

Судья — Елена Сергеевна Ковалева, женщина, которую я лично вытаскивала из одного очень некрасивого дела пять лет назад (тогда её муж попался на взятке, а я сделала так, что дело «рассыпалось по техническим причинам»). С тех пор она мне должна. И она это помнит.

Гособвинитель — тот же амбициозный мальчик, что пытался меня утопить по Громову неделю назад. Сейчас он бледнее обычного. Видно, что ему звонили. Очень сверху.

Я встаю.

— Ваша честь, защита поддерживает ходатайство об изменении меры пресечения на залог в размере пятисот миллионов рублей. Сумма уже внесена на депозит суда, квитанция прилагается.

Кроме того, мой подзащитный готов сдать загранпаспорт, являться по каждому вызову и носить браслет, если суд сочтёт нужным.

Доводы следствия о том, что Ракитин может скрыться или оказать давление на потерпевших, не подтверждены ни одним конкретным фактом. Напротив, все двенадцать заявительниц продолжают свободно вести социальные сети, давать интервью и даже получать гонорары за свои истории (документы прилагаю).

Гособвинитель вскакивает:

— Ваша честь, обвиняемый обладает исключительными связями и финансовыми возможностями! Освобождение под залог создаст угрозу…

Судья даже не поднимает на него глаз. Просто перебивает:

— Возражение отклоняется.

Зал замирает.

Так быстро и так жёстко не отклоняют даже мелкие возражения.

Она продолжает, не отрываясь от бумаг:

— Суд учитывает особую общественную значимость дела… (пауза, будто читает по невидимому тексту, который ей кто-то прислал пять минут назад) …однако считает возможным избрать меру пресечения в виде залога в заявленном размере. Ходатайство защиты удовлетворить. Загранпаспорт сдать в течение суток. Явка по первому требованию.

Молоток. Удар.

Дело закрыто за три минуты сорок две секунды.

Рекорд даже по моим меркам.

Я собираю бумаги. Гособвинитель стоит красный, как рак. Он подходит ко мне в коридоре, почти шёпотом:

— Это что, теперь так можно? Просто прийти и купить свободу за полмиллиарда?

Я не останавливаюсь.

— Можно, когда полмиллиарда — это меньше, чем стоимость одного дня простоя трёх федеральных каналов, которые принадлежат моему подзащитному. Считайте это не взяткой, а компенсацией упущенной выгоды обществу.

Он открывает рот, но ничего не говорит. Просто отходит.

В лифте я одна.

Достаю телефон. Сообщение от неизвестного номера:

«Спасибо, адвокат.

Жду вас вечером. Адрес знаете.

Поговорим о деле.

К.»

Я стою перед воротами, которых официально нет.

Официально участок на Рублёвке принадлежит кипрской компании, которая принадлежит панамской, которая принадлежит трасту на Кайманах, и дальше цепочка уходит в туман. На картах здесь лес и поле. На деле — три гектара, обнесённые пятиметровым забором из матового стекла, по верху которого даже не видно колючки: всё решает электричество и пара ребят с автоматами, которые притворяются садовниками.

Ворота открываются без звонка. Камера считала номер ещё на подъезде.

Дорога внутри — чёрный асфальт, подогрев, ни одной снежинки. По бокам светятся низкие фонари, будто кто-то выстроил взлётную полосу для одного-единственного самолёта. В конце — дом. Не особняк, не дворец. Просто дом. Два этажа, тёмный кедр, стекло, минимум света. Он не кричит «я богат». Он шепчет «тебя здесь уже ждали».

Дверь открыта. Внутри — ни охраны, ни прислуги. Только он.

Кирилл стоит в проёме, рубашка расстёгнута на две пуговицы, рукава засучены. Без пиджака, без часов. В домашнем, но всё равно выглядит так, будто может купить этот вечер вместе со мной и сдачи не возьмёт.

— Проходите, Анна Игоревна. Вино уже дышит.

Я захожу. Пахнет деревом, чем-то горьким и тёплым. Камин горит, хотя на улице всего минус три.

— Где все?

— У меня сегодня выходной от людей. Кроме одного человека.

Он берёт у меня пальто сам. Пальцы не касаются шеи. Ни миллиметра лишнего. Но я всё равно чувствую, как по коже проходит ток.

Гостиная огромная, но мебели мало. Диван, два кресла, низкий стол. На столе — бутылка Château d’Yquem 2001 и два бокала.

— Вина?

— Мы здесь не для тостов, Кирилл Андреевич. Давайте к делу.

— Дело, — повторяет он, будто пробует слово на вкус. — Хорошо. Садитесь.

Я сажусь в кресло. Он — напротив, на диван. Между нами метр паркета и целая пропасть.

— Первое. Завтра я подаю жалобу на возбуждение дела. Основание — нарушение подследственности. Пять эпизодов якобы произошли в Петербурге, два в Сочи. Всё должно было уйти в центральный аппарат СК. Вместо этого всё свалили в Москву, чтобы удобнее было прессовать. Это уже процессуальное нарушение.

Он кивает. Медленно.

— Продолжайте.

— Второе. Три потерпевшие уже поменяли показания на полиграфе, который проводили не по инициативе следствия. Это тоже можно развалить.

— А остальные девять?

— Остальные девять — сложнее. Там есть переписки, где они сами просят денег. Я покажу, что это шантаж, а не признание вины с вашей стороны.