— Инвестиции, недвижимость и реклама? — усмехаюсь, узнавая его. — Самый молодой бизнесмен Москвы, который поднялся с низов на одном честном слове. А теперь ещё и на обложках «Форбс» светится. Орлов. Максим Андреевич. Я правильно угадала?

Он чуть прищурился, но не удивился — скорее, приятно порадовался, что я его узнала без подсказок.

— Всё верно, — кивнул, не отводя взгляда. — Только «честное слово» у меня одно, а обложек уже три. Но да, начинал с нуля. Если поможете мне, я помогу вам. Услуга за услугу.

— Заманчиво, — протянула я, глядя ему прямо в глаза. — Анна Игоревна Северьянова.

Он замер. Совсем. Даже дыхание, казалось, остановилось на секунду.

Глаза округлились и в них вспыхнуло настоящее, неподдельное удивление. Не наигранное, не «ах, как интересно», а именно то, когда человек получает по лицу ладонью, которую не ожидал.

— О? — выдохнул он, и брови поползли вверх. — Серьёзно?

Я медленно кивнула, наслаждаясь моментом. Пусть теперь он почувствует, каково это, когда тебя узнают по самым грязным заголовкам страны.

Максим откинулся на спинку стула, провёл ладонью по лицу, потом тихо, почти благоговейно выругался:

— Блт… Так это вы та самая Северьянова.

Он посмотрел на меня уже по-другому — не как на красивую женщину в баре, а как на живое чудовище из новостей, которое внезапно оказалось из плоти и крови и пьёт мартини рядом.

— Я думал, вы… выше, — вырвалось у него, и тут же он рассмеялся сам над собой. — Нет, серьёзно. Я представлял вас в чёрном плаще и с косой. А вы… вот так просто сидите и пьёте мартини.

Я усмехнулась, подцепила зубочисткой последнюю оливку и отправила в рот.

— Разочарован?

— Наоборот, — он покачал головой, всё ещё не отрывая от меня взгляда. — Я в шоке. Полном.

Потом вдруг подался вперёд, опёрся локтями о стойку и тихо, почти шёпотом спросил:

— Скажите честно… он правда это делал? Ракитин. Двенадцать женщин. Правда?

Я посмотрела ему в глаза. Прямо. Долго. Без улыбки.

— А ты правда поднялся с нуля, не продав ни одной души? — ответила вопросом на вопрос.

Он молчал секунду, потом криво улыбнулся.

— Почти ни одной.

— Вот и я почти ни одной не продала, — пожала я плечами. — Разница только в цене.

Максим выдохнул, откинулся назад и вдруг рассмеялся — громко, открыто, запрокидывая голову. Люди за соседними столиками обернулись.

— Господи, Анна Игоревна… Вы опаснее, чем я думал.

Он поднял свой бокал.

— За честных людей, которые иногда всё-таки врут. И за тех, кто умеет это делать красиво.

Я чокнулась с ним.

— За тех, кто выживает, — добавила.

Мы выпили.

Прошла неделя.

Семь дней, которые я провела не на пляже и не у бассейна, а в номере, с ноутбуком на коленях, кофе по-турецки в чашке и телефоном, который не выключался ни на минуту.

Я занималась делом Максима удалённо.

Его штатный адвокат оказался именно тем, кем я и подозревала: дорогим костюмом с пустой головой. Красиво говорил, красиво проигрывал. Я прочитала материалы за одну ночь и чуть не швырнула ноутбук в стену. Поэтому на утро второго дня я просто написала Максу:

«Уволь своего клоуна. Бери Левона, скину номер. я уже с ним договорилась».

Левон Арсенович Тигранян — это отдельная песня. Я его не люблю. Никогда не любила. Все зовут его просто Левон, и этого достаточно.

В Москве его знают как «армянского волка»: тихий голос, тяжёлый взгляд и репутация человека, который решает вопросы до того, как они успевают стать проблемами. Официально он адвокат с лицензией, но в кулуарах шепчутся, что лицензия у него просто для красоты: основные дела он закрывает в кабинетах без табличек и в машинах с тонированными стёклами.

Но для Максима он был идеален. Потому что Макс хочет оставаться чистым. Он хочет верить, что можно выиграть, не запачкав рук. А Левон позволяет ему в это верить — делает всю грязную работу за него и даже не просит благодарить.

Так и вышло.

Вчера пришло сообщение от Макса:

«Подписали мировое на моих условиях. Партнёр чуть не плакал. Спасибо тебе».

Я ответила только смайликом с бокалом. Не стала писать, что половину ночи сидела на телефоне с Левоном и судьёй, которую он «убедил» перенести заседание на удобную нам дату. Не стала писать, что в итоге партнёр Макса получил ровно то, что заслужил — ноль и репутацию токсичного идиота.

За эту неделю мы сблизились.

Не как мужчина и женщина — как друзья.

Он звонил каждый вечер, в одно и то же время, будто у нас был ритуал. Рассказывал, как прошёл день, шутил, что я «злая фея в купальнике», спрашивал, ем ли я вообще, потому что «адвокаты на одной злости долго не протянут». Я смеялась. По-настоящему.

Он весёлый. Честный — насколько это возможно в нашем мире. Со своими тараканами, конечно: упрямый, как бык, и иногда слишком гордый, но… у кого их нет? У меня точно есть целый зоопарк.

А потом сегодня вечером — стук в дверь.

Я открыла в футболке и шортах, с мокрыми волосами после душа, и увидела его.

Стоит в коридоре, в белой рубашке с закатанными рукавами, с огромным букетом белых роз и бутылкой Dom Pérignon в другой рукой.

Улыбается.

— Доставка счастья, — говорит он. — Можно войти, Анна Игоревна, или будешь принимать шампанское и благодарность в дверях?

— Проходи.

Вторая бутылка Dom Pérignon уже пустая, стоит на столе между нами, как доказательство того, что мы давно перешли грань «просто знакомые». Максим сидит напротив в кресле, расстёгнутая рубашка, рукава до локтей, волосы чуть растрёпаны. Смотрит на меня спокойно, но с той самой тёплой настойчивостью, от которой некуда деться.

— Ну рассказывай, — говорит он, лениво крутя бокал в пальцах. — Что? — Уговор был: услуга за услугу. Денег ты не взяла, так что теперь моя очередь. Чем могу помочь? И от чего ты тут на самом деле отвлекаешься?

Я усмехаюсь, забираюсь на диван с ногами, подтягиваю колени к груди. — Не думаю, что тут ты мне сможешь помочь. Никто не может.

Он молчит. Просто смотрит. Ждёт. И в этой тишине вдруг становится невыносимо легко говорить.

— Ракитин, — выдыхаю я наконец. — Только…

— Всё, что ты сейчас скажешь, останется между нами, — тихо перебивает он. Голос низкий, твёрдый, без единой нотки сомнения. — Ни Левону, ни кому-либо ещё. Только ты и я. Обещаю.

Я смотрю на него. На эти спокойные серые глаза, которые не осуждают и не торопят. На то, как он сидит расслабленно, но весь внимание. На то, как он вообще здесь, в моём номере, в два часа ночи, с цветами и шампанским, и не требует ничего взамен, кроме правды.

И вдруг понимаю: вот в такого мужчину очень легко влюбиться. Просто потому, что он умеет молчать и слушать. Просто потому, что когда он говорит «останется между нами», веришь сразу и безоговорочно. Просто потому, что рядом с ним не нужно держать спину прямой, можно свернуться калачиком на диване и быть разбитой, уставшей, злой — и всё равно чувствовать себя в безопасности.

Я отворачиваюсь к окну, чтобы он не увидел, как дрогнули губы.

— Он всё подстроил, — начинаю я тихо. — Всё дело. Двенадцать женщин, заявления, СИЗО, залог, судьи… Всё это была игра. Чтобы я пришла к нему. Чтобы я стала его.

Максим не перебивает. Даже не шевелится. Только в комнате становится ещё тише.

— И я рассказываю. Всё. Слова вываливаются сами, как будто ждали именно этого человека и именно этого момента. Про то, как Ракитин признался, что следил за мной с 2020 года. Про то, как он улыбался, когда я угрожала его уничтожить. Про то, как я месяц пыталась собрать доказательства, а он стёр всё за одну ночь. Про то, как я просыпалась в три часа ночи от собственного крика и не могла дышать.

Когда я заканчиваю, в комнате висит тяжёлая тишина. Я не поднимаю глаз. Боюсь увидеть жалость, жалость хуже всего.

Но вместо жалости слышу только его голос, спокойный и твёрдый: