Мы сели за стол. Хлопья с молоком пошли на ура.

Жужа получила свою порцию корма (я даже нашел, где он лежит, чем очень гордился) и теперь довольно чавкала в углу.

— Пап, – сказала Варя (в джинсах, значит, точно Варя). – А мы сегодня пойдем гулять?

— Пойдем, – пообещал я. – В парк.

— На калусели?

— На карусели.

— Ула!

— А моложеное будет?

— И мороженое будет. Обязательно.

Я смотрел на них и улыбался. Кажется, начинало получаться.

С кашей, конечно получился полный провал, но хлопья выручили, а значит это победа. С одеждой тоже было найдено решение. Что может пойти не так?

— Пап, – вдруг сказала Вера (в платье, все правильно). – А ты знаешь, что Валя не любит бейсболки?

Я замер.

— Что?

— Она не любит, – подтвердила Варя, стягивая бейсболку с головы. – У меня от нее голова чешется.

— Но ты же сама сказала, что это твоя одежда!

— Это моя, – кивнула Варя. – Но я ее не люблю. Я люблю платья.

— А я люблю джинсы! – заявила Вера. – И бейсболки!

Я посмотрел на них. На Веру в платье, которое она, оказывается, не любит. На Варю в джинсах, которые она, оказывается, тоже не любит.

— Так вы что, – медленно проговорил я. – Специально перепутали?

— Мы не пелепутали, – Варя сделала невинные глаза. – Ты сам сказал: Вела – в лозовом, Валя – в голубом. Мы надели то, что ты дал.

— Но вы же знали, что я дал вам чужую одежду!

— Ты не сплосил, – пожала плечами Вера. – Ты просто дал.

Я закрыл глаза. Меня снова развели. Четырехлетки. Второй раз за сутки.

— Ладно, – сказал я, открывая глаза. – Снимайте все. Будем одеваться заново. И теперь вы мне будете говорить, что любите, а что нет. Понятно?

— Понятно, – кивнули они.

Через полчаса мы наконец были готовы.

Вера была в джинсах и футболке с котиками. Варя — в розовом платье и с бантиком. Я седой, хотя седина еще не успела появиться, но уже чесалась и рвалась.

— Пап, — сказала Варя, когда я обувался. — А мы сегодня будем маме звонить?

— Будем, — пообещал я. — Вечером.

— А она нас любит?

— Очень.

— А тебя?

Я завязал шнурок и посмотрел на нее.

— Надеюсь, что да, доча. Очень надеюсь.

— А Жужа?

Жужа, услышав свое имя, подняла голову.

— Жужа любит колбасу, — философски заметила Вера. — Это главное.

Я рассмеялся. Впервые за это утро.

— Пошли, — сказал я, открывая дверь. — Покорять парк, карусели и мороженое.

— А Жужу возьмем?

— А Жужа останется дома. Охранять территорию.

Жужа посмотрела на меня с выражением "я тебе это припомню" и гордо удалилась в гостиную, где на диване ее ждало любимое одеялко.

— Она обиделась, — заметила Варя.

— Пусть обижается, — я был неумолим. — С собаками на карусели не пускают.

— А с папами пускают?

— С папами пускают. Особенно с такими, которые уже ничего не боятся после двух часов ада с утра.

Девочки захихикали и выбежали на улицу.

Я закрыл дверь, проверил, взял ли ключи, и вышел вслед за ними.

Солнце светило. Птицы пели. Где-то далеко, в санатории, моя жена пила кофе и, надеюсь, скучала по нам.

А у меня начинался второй день.

Оставалось тринадцать.

Но сейчас, глядя на двух счастливых девчонок, прыгающих по дорожке, я вдруг подумал: а может, не так уж это и страшно?

— Пап! — крикнула Вера. — А ты нас не потеряешь?

— Ни за что! — крикнул я в ответ.

— А мы тебя потеряем?

— А вот меня попробуйте потерять! — я ускорил шаг. — Я сам вас найду!

Они засмеялись и побежали вперед, к воротам, к солнцу, к новому дню.

А я побежал за ними.

Потому что это и есть счастье.

Даже если оно начинается в пять утра с лейки с водой.

Парк встретил нас солнцем, шумом деревьев и десятков таких же счастливых родителей, которые, как и я, пытались выжить в эти две недели.

Я чувствовал с ними какое-то братство по несчастью.

Мы обменивались понимающими взглядами, когда мимо пробегали орущие дети, и молчаливо желали друг другу удачи.

— Пап, смотли! Калусели! — заорала Варя и рванула в сторону ярких огоньков.

— Варя, стой! — крикнул я, но она уже была в десяти метрах. Вера рванула за ней.

Я побежал. Наверное, это выглядело смешно, но мне было не до смеха. Я вдруг почему то представил, как теща спрашивает: "А где Варя, Андрей?", а я такой: “Не знаю, Татьяна Ивановна”.

Догнал я их уже у кассы.

— Так, – отдышался я. – Сначала билеты, потом карусели. И не разбегаться! Договорились?

— Ага! – хором, но глаза уже бегали по сторонам, высматривая, что бы еще захватить.

Я купил билеты.

Десять штук.

На все аттракционы.

Мы покатались на лошадках, на машинках, на паровозике и даже на какой-то огромной стрекозе, которая поднималась вверх и кружилась. Девочки визжали от восторга. Я держался за поручни и молился, чтобы меня не стошнило на глазах у детей.

— Пап, еще! – требовали они после каждого аттракциона.

— Вы уверены? – спрашивал я, чувствуя, как желудок подступает к горлу.

После пятого круга на карусели я понял, что мне срочно нужен перерыв.

— Девочки, — сказал я, когда они вылетели из очередного аттракциона. — Может быть по мороженому?

— Моложенки, моложенки! — заорали они и тут же забыли про карусели.

Мы пошли к ларьку.

Я купил два шоколадных рожка девочкам и один себе, просто чтобы было с чем сидеть на лавочке и смотреть, как они пачкаются.

Мы устроились на скамейке в тени большого дуба.

Девочки сосредоточенно ели мороженое, размазывая его по щекам, носу и, кажется, даже по ушам. Я смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается то самое тепло, о котором пишут в книгах про отцовство.

— Пап, – сказала Вера с коричневыми усами от шоколада. – А у тебя тоже усы.

Я улыбнулся и вытерся салфеткой.

— А мама говолит, что ты класивый, когда улыбаешься, — добавила Варя.

У меня кольнуло в груди.

— Правда?

— Ага. Она это говолила, когда думала, что мы не слышим.

Я отвернулся, чтобы они не заметили, как защипало в глазах. Дурак. Какой же я дурак.

— Пап, а почему ты глустишь? — спросила Вера.

— Я не грущу, доча. Я счастлив.

— Тогда почему у тебя глазки моклые?

— Это от солнца, — соврал я.

— Солнце сзади, вообще то, — резонно заметила Варя.

Я уже открыл рот, чтобы придумать новую отмазку, как вдруг услышал знакомый голос:

— Андрей Романович? Какая неожиданная встреча!

Я замер. Медленно повернул голову.

К нашей скамейке подходила Женя. В белоснежной блузке, строгих брюках, с идеальной укладкой и такой улыбкой, от которой у нормальных мужиков должны подкашиваться колени. У меня же подкосилось что-то другое – кажется, чувство самосохранения.

— Женя? – выдавил я. – Ты что здесь делаешь?

— Гуляю, – пропела она, стреляя глазами. – Выходной, солнце, парк... Решила проветриться. А вы, я смотрю, тоже отдыхаете?

Она перевела взгляд на девочек.

Те смотрели на нее с таким выражением, с каким обычно смотрят на незнакомых людей, вторгшихся на их территорию.

— А это, наверное, ваши дочки? – Женя присела на корточки перед ними. – Какие милые! И такие одинаковые! Как вас зовут, девочки?

Девочки переглянулись. Потом посмотрели на меня. Потом снова на Женю.

— Я Вела, – сказала та, что была в джинсах.

— А я Валя, – сказала та, что была в платье.

Я даже удивился. Впервые они назвались правильно без моих подсказок.

— А вы кто? – спросила Варя, с подозрением разглядывая Женину блузку.

— Я тетя Женя, – улыбнулась помощница. – Я работаю с вашим папой.

— А, – протянула Вера и посмотрела на Варю. – Это та самая тетя, из-за котолой мама плакала?

У меня внутри все оборвалось. Женя замерла с открытым ртом.