— Но Андрей Романович, – заныл бухгалтер. – У нас лимиты, согласования, казначейство...

— Мне плевать, – отрезал я. – Стройка встанет и тогда мы потеряем в десять раз больше. Найдите деньги. Перебросьте с другого объекта, возьмите из резерва, напечатайте, в конце концов. Но в два часа деньги должны быть у подрядчика. Вопросы?

Вопросов не было.

— Тогда работаем.

Я вышел из переговорной и нос к носу столкнулся с Женей.

— Андрей Романович! – всплеснула она руками. – Вы здесь? А я думала, вы с детьми...

— Женя, – перебил я. – Во-первых, я на работе. Во-вторых, спасибо за суп, но в следующий раз не стоит беспокоиться. В-третьих, у меня нет времени.

Она сделала шаг ко мне, пытаясь взять под руку.

— Но я хотела извиниться за вчерашнее… и еще узнать, что с моей туфлей?

— Туфля уже в раю, – усмехнулся я. – Жужа ее съела с большим аппетитом. Если хочешь, можем обсудить компенсацию, но позже. Сейчас я занят.

Я развернулся и пошел к своему кабинету. Женя осталась стоять в коридоре с открытым ртом.

— Женя, – добавил я, не оборачиваясь. – И да, я люблю свою жену. Очень. Так что не трать время. А лучше займись своими прямыми обязанностями.

К трем часам я разрулил все вопросы, подписал бумаги, проверил перевод подрядчику и даже успел ответить на пару писем. Жужа все это время проспала под диваном, изредка похрапывая.

— Пошли, – сказал я ей. – Надо забирать детей.

В детском саду нас встретили радостным визгом.

— Папа! Папа плишел! – Вера и Варя повисли на мне, как две маленькие обезьянки.

— Как они? – спросил я тетю Наташу.

— Хорошо, – улыбнулась она. – Очень активные. Варя сегодня построила башню выше всех, а Вера победила в соревнованиях по рисованию. Рисунок, кстати, вам.

Вера протянула мне лист бумаги. На нем была изображена семья: папа, мама, две девочки и маленькая собачка. Все улыбались.

— Красиво, – сказал я. – Повесим дома на стену.

— А где Жужа? – спросила Варя, заглядывая в переноску.

— Тут я, – ответил взгляд Жужи. – Устала как собака.

— Поехали домой, – скомандовал я. – Сегодня будем есть... что будем есть?

— Пиццу! – заорали девочки.

— Пиццу так пиццу.

Мы ехали домой, слушали детские песни и обсуждали, как прошел день. Девочки наперебой рассказывали про садик, про новых друзей, про то, как Варя подралась с мальчиком из-за совочка (она победила), а Вера нарисовала портрет воспитательницы.

— Пап, а ты на лаботе чего делал? – спросила Варя.

— Спасал мир, – ответил я. – Немножко.

— Ух ты! – отреагировала Вера. – А нас возьмешь в следующий лаз?

— Обязательно. Как подрастете.

Мы подъехали к дому. Я припарковался, выключил двигатель и вдруг замер.

У калитки, на скамейке, сидел человек. Пожилой мужчина в потертом пальто, с небольшим чемоданом у ног. Он смотрел на дом с каким-то странным выражением лица. То ли с тоской, то ли с надеждой.

Я вышел из машины. Девочки выскочили следом.

— Пап, а кто это? – спросила Вера.

— Не знаю, доча. Сейчас узнаем.

Мужчина поднялся и сделал шаг к нам. Я всмотрелся в его лицо и почувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Андрюша, – сказал он хрипло. – Сынок... Я вернулся.

— Андрюша, – сказал он хрипло. – Сынок... Я вернулся.

Я замер. Голос... Этот голос я не слышал восемь лет. С тех пор, как он уехал "на неделю" в Германию и пропал.

— Папа? – выдохнул я.

Старик кивнул и вдруг закашлялся. Сильно, надрывно, держась за грудь.

— Прости, что так... – прохрипел он. – Мне некуда идти. И, кажется, я скоро умру.

Девочки прижались к моим ногам. Вера смотрела на незнакомца с любопытством, Варя – с испугом.

— Пап, – прошептала Варя. – Это твой папа?

— Да, доча. Это мой папа. Ваш дедушка.

Я стоял между своим прошлым и будущим. Между отцом, который бросил нас восемь лет назад, и дочерьми, которые смотрели на меня с надеждой и страхом.

И не знал, что делать.

— Заходи, – сказал я наконец. – Поговорим.

Старик кивнул, подхватил чемодан и, пошатываясь, пошел к дому.

— Пап, – шепнула Вера. – А он злой?

— Не знаю, доча. Но он твой дедушка и он болен.

— А мы его вылечим? – спросила Варя.

Я посмотрел на них. На своих маленьких защитниц, которые еще час назад сражались с мальчиками за совочки, а теперь готовы лечить чужого старика.

— Посмотрим, – ответил я. – Всему свое время.

Я закрыл дверь и прислонился к ней спиной.

В прихожей стоял мой отец. Постаревший, сгорбленный, с трясущимися руками. Тот самый человек, который научил меня ездить на велосипеде, который таскал меня на плечах в зоопарк, который исчез восемь лет назад без единого звонка. Словно меня никогда не существовало.

— Проходи, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – В гостиную.

Девочки жались к моим ногам. Вера смотрела на деда с любопытством, Варя – с подозрением. Жужа выскочила из переноски и принялась обнюхивать чемодан – проверяла, нет ли там новых туфель.

— Девочки, – сказал я. – Идите в свою комнату. Поиграйте пока.

— Но пап... – начала Вера.

— Идите. Мне нужно поговорить с дедушкой.

Они переглянулись, но послушались. Варя на прощание показала деду язык, маленькая защитница. Я сделал вид, что не заметил.

Мы прошли в гостиную.

Отец сел на краешек дивана, поставил чемодан у ног. Я сел в кресло напротив. Жужа устроилась у моих ног, готовая в любой момент защитить хозяина.

Тишина была тяжелой, как бетонная плита.

— Ты как нашел нас? – спросил я, пытаясь разрядить обстановку и начать с чего-нибудь легкого.

— Я всегда незаметно следил за тобой… оттуда, – хрипло ответил отец. – Знал, что ты делаешь, где живешь с кем.

— А позвонить не думал?

Он опустил голову.

— Не смог. Думал, пошлешь.

— Правильно думал, – сказал я жестко.

Отец поднял глаза. В них была такая боль, что у меня внутри что-то дрогнуло.

— Андрюша... я знаю, что виноват. Я все понимаю. Но дай мне сказать. Пожалуйста.

Я молчал. Он воспринял это как согласие.

— Ты помнишь, когда мама умерла?

Я помнил. Мне было двадцать семь. Мама ушла быстро, рак поджелудочной за три месяца. Отец держался, как кремень. Организовал похороны, поминки, ни разу не заплакал при мне. А через полгода сказал, что уезжает в Германию. "На неделю, по делам".

— Я не в Германию поехал, – сказал отец. – Я в клинику лег. Психиатрическую.

Я смотрел на него, не веря своим ушам.

— Что?

— У меня крыша поехала, Андрюша. После маминой смерти. Я держался, держался, а потом... перестал спать. Начал видеть ее по ночам. Говорить с ней. На работе поняли, что я неадекватный. Предложили уволиться по-хорошему или лечь в клинику. Я выбрал клинику.

— Почему ты мне не сказал?

— А что бы я сказал? "Сын, у твоего отца шизофрения"? Ты молодой, у тебя карьера, девушка... Юля тогда появилась. Я не хотел тебя грузить.

— Восемь лет! – я вскочил. – Восемь лет, папа! Я думал, ты умер! Я искал тебя! По моргам ездил, в полицию заявления писал!

Отец закрыл лицо руками. Плечи его затряслись.

— Не мог я, – глухо сказал он. – Первый год вообще ничего не соображал. Меня на лекарства посадили, я как овощ был. Потом полегче стало, но стыдно было. Думал, выйду, позвоню. А годы шли... И чем дольше молчал, тем страшнее было позвонить.

— А сейчас? – я остановился перед ним. – Сейчас почему приехал?

Отец поднял голову. Лицо мокрое от слез.

— Сказали, жить осталось полгода. Может, год, если повезет. Цирроз. Печень отказала. Я подумал: хочу увидеть сына… и внучек. Хоть одним глазком.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри все переворачивается. Злость, обида, жалость, любовь – все перемешалось в один огромный ком, который душил меня.