— Дедушка! Дедушка, не уезжай без нас!

Мы вошли в комнату Романа Ивановича. Он стоял у окна, одетый, при галстуке. Чемодан стоял у двери, рядом — пакет с книгами и маленькая подушка, которую девочки заставили взять «чтобы не скучал».

— Ну что, хулиганки, — он присел на корточки. — Провожать будете?

— А ты сколо велнешься? — спросила Вера, глядя на него снизу вверх.

— Через две недели. Это... как четырнадцать раз поспать.

— Много, — вздохнула Варя.

— Много, — согласился он. — Но я буду стараться быстрее.

— А ты будешь слушаться влачей? — строго спросила Вера. — Они же плохого не посоветуют.

— Буду, — серьёзно ответил Роман Иванович. — Обещаю.

Девочки обняли его — обе сразу, с двух сторон. Я смотрела и чувствовала, как что-то сжимается в груди. Этот человек пришел в нашу жизнь всего месяц назад. А теперь он был частью нашей семьи и мы боялись его потерять.

— Ну всё, — сказал Андрей, поднимая чемодан. — Поехали, пап. Врачи ждут.

Роман Иванович поднялся, погладил девочек по головам, потрепал Жужу, которая терлась о его ноги. Потом посмотрел на меня.

— Юля...

— Всё будет хорошо, — сказала я. — Мы вас ждём.

Он кивнул и вышел в коридор. Андрей пошел следом, бросив на меня короткий взгляд:

— Я позвоню.

— Хорошо.

Дверь закрылась. Девочки прилипли к окну, глядя, как папа с дедушкой садятся в машину и уезжают. Варя махала рукой, хотя они уже не могли её видеть. Вера молчала, прижимая к себе зайца.

Жужа села у двери и тихонько заскулила.

— Мам, — сказала Варя, отходя от окна. — А почему Жужа плачет?

— Она скучает, — я присела, погладила собаку. — Она же любит дедушку.

— И мы любим, — вздохнула Вера. — Он хороший.

— Хороший, — согласилась я.

Мы стояли в коридоре втроём и одной маленькой грустной собакой. За окном светало. Где-то на трассе Андрей вёз отца в больницу. А мы остались дома.

— Мам, — вдруг сказала Варя. — А давай печь пивог?

— Какой?

— С яблоками. Дедушка говолил, что он любит с яблоками.

Я посмотрела на неё. На Веру, которая уже кивала. На Жужу, которая перестала выть и навострила уши.

— Давайте, — сказала я. — Будем печь пирог.

Кухня быстро наполнилась запахом муки, корицы и яблок.

Девочки стояли на табуретках, мешали тесто, пачкались в муке и пытались стащить кусочки яблок, пока я не вижу. Жужа сидела в углу и ждала, когда что-нибудь упадет на пол.

— Мам, — спросила Вера, высыпая сахар в миску (половина, рассыпалась мимо). — А дедушка Ома выздоловеет?

— Должен, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

— А если нет?

— Вела, не надо так говолить, — Варя строго посмотрела на сестру. — Дедушка обещал. Он слово девжит.

— Откуда ты знаешь?

— Он мой дедушка. Я знаю.

Я слушала их и улыбалась. Такие маленькие, а уже верят. Уже умеют любить и умеют ждать.

На кухню вошла мама — в халате, непричесанная, с заспанными глазами.

— Чего это вы в такую рань? — она остановилась на пороге, оглядывая кухню. — Пироги печёте?

— Дедушке в больницу, — объяснила Варя. — Чтобы он не гвустил.

— А, — мама кивнула. — Понятно. Ну, давайте, я помогу. А то вы тут всё взорвете без меня.

Она закатала рукава, забрала у Веры венчик и принялась взбивать тесто. Я смотрела на это волшебство и улыбалась мамочке-кудеснице.

— Мам, — тихо сказала я. — Спасибо тебе.

— За что? — не поворачиваясь, спросила она.

— За то, что ты есть. За то, что не ушла. За то, что ждала.

Она замерла на секунду, потом продолжила взбивать.

— Дурында, — сказала она. — Куда я уйду? Вы — моя семья.

Я подошла, обняла её со спины, прижалась щекой к плечу.

— Я люблю тебя, мама.

— И я тебя, — она вздохнула. — Даже когда вы все меня бесите.

— Это взаимно, — усмехнулась я.

Девочки захихикали. Жужа гавкнула, выпрашивая какую-нибудь вкусняшку.

Через час перед нами стоял пирог.

Румяный, рассыпчатый, с яблочными дольками, которые таяли во рту. Девочки сами вырезали из остатков теста сердечки и прилепили сверху. Варя сказала, что это «чтобы дедушка знал, что мы его любим». Вера добавила, что «сердечек должно быть много, потому что любви много».

Я сфотографировала пирог и отправила Андрею.

«Передай Роману Ивановичу. Девочки пекли. С любовью».

Через десять минут пришёл ответ. Фото отца в больничной палате. Он сидел на кровати, держал телефон в руках, и улыбался. Впервые за долгое время — по-настоящему, без боли, без страха.

«Сказал, что это лучший пирог в его жизни. И что очень вас любит».

Я показала фото девочкам.

— Смотрите, дедушка улыбается.

— Дедушка квасисый, — сказала Вера. — Как папа.

— Папа молодой, а дедушка ставый, — возразила Варя.

— Наши мужчины, все красивые и молодые, примирила их мама. - А теперь давайте дружно есть пирог, пока горячий.

Мы сидели на кухне вчетвером (и Жужа в компании), пили чай с пирогом, и жизнь казалась почти нормальной. Почти. Потому что одного человека не хватало. А быть может двоих.

Двоих отцов, которые снова вернулись в нашу жизнь и теперь нам придётся с этим жить.

Вечером, когда девочки уснули, я вышла на крыльцо.

Андрей еще не вернулся — он хотел дождаться, пока отца устроят, подпишут все бумаги. Я смотрела на звезды и думала. О том, как быстро всё меняется. Еще месяц назад я хотела развода. А теперь мы лечили одного отца, мирились с другим и пекли пироги для свекра в московскую больницу.

За спиной зашуршало. Мама вышла, кутаясь в шаль.

— Не спишь?

— Не могу, — я покачала головой. — Думаю.

— О чём же?

— О том, как странно устроена жизнь. Всё переплетается. Боль, любовь, прощение. И ты никогда не знаешь, что будет завтра.

— А завтра будет новый день, — мама села рядом. — И новый пирог. И новый звонок из больницы. И новые рисунки от внучек. И так — до бесконечности..

— Значит, это и есть жизнь?

— Мы сами строим жизнь такой, какой она будет. Мы архитекторы, как ты захочешь так и будет. Главное - не наломать дров, как твой биологический отец, потому что потом очень сложно бывает все собрать по крупицам. А прощения порой бывает можно и не дождаться.

Я прижалась к маминому плечу. Она поцеловала меня в висок и обняла.

— Ты сильная и мудрая, мама.

— Нет, — она погладила меня по голове. — Я просто старая и упрямая. Это ты сильная и всегда такой была. Просто забыла.

— Спасибо.

— Не за что, дочка. Не за что.

Мы сидели на крыльце, смотрели на звезды и молчали. А в доме спали наши девочки и Жужа.

А где-то далеко, в Москве, в белой палате, лежал Роман Иванович и, наверное, тоже смотрел на небо.

И думал о том же.

О семье.

Первая неделя госпитализации пролетела быстро. Мы звонили каждый день.

Девочки передавали рисунки, я — пироги (теперь уже с разными начинками), Андрей — новости с работы.

Роман Иванович проходил обследования, сдавал анализы, привыкал к палате и соседям. Врачи говорили, что динамика положительная. Что организм отвечает на терапию.

Что есть надежда.

А мы ждали и верили, потому что это всё, что нам оставалось.

Две недели спустя.

Я стоял у выхода из больницы и боялся дышать.

Он вышел не сразу. Сначала дверь долго не открывалась, и я успел придумать сотню страшных сценариев. А потом стеклянная дверь разъехалась в стороны, и я увидел его. Худого, бледного, с тем самым чемоданом и подушкой, которую девочки заставили взять «чтобы не скучал». Живого.

— Ну, сынок, — сказал он, подходя. — Принимай обратно.

Я обнял его и не мог разжать руки. Он был живой. Он вернулся.

— Как ты? — спросил я в его плечо.