— Я не ради тебя поехала, – она усмехнулась. – Я ради себя поехала. Понимаешь, я носила эту боль внутри двадцать пять лет. И сегодня я ей посмотрела в глаза. И оказалось, что она не такая страшная, как я думала.

Я взял ее за руку.

— Ты смелая. Самая смелая женщина, которую я знаю.

— Дурак, –— она улыбнулась, и впервые за весь вечер в ее глазах появился свет. – Пойду проверю девочек.

— Отец их уложил.

— Уложил? – удивилась она. – Роман Иванович?

— Сам вызвался, – покачал я головой, – я не стал отказывать.

Она покачала головой, но наверх не пошла. Осталась на кухне, смотрела в окно на темнеющее небо.

— Странно, – сказала она. – Еще месяц назад я думала, что у нас самая обычная семья. Муж пропадает на работе, дети орут, теща ворчит. А теперь... твой отец, мой отец, деньги, больница... Как будто в другой мир попали.

— Ничего, – я обнял ее. – Справимся.

— Знаю, – она прижалась ко мне. – Иди проверь своего отца. А то он там, наверное, уже чемодан собрал от переживаний.

Я усмехнулся. Но смех вышел нервным.

— С чего ты взяла?

— По глазам вижу. Иди, Андрей. Поговори с ним.

Я поднялся наверх. В коридоре было темно, только из-под двери отца пробивалась полоска света. Значит, не спит.

Я постучал. Тишина. Постучал еще раз.

— Пап, ты не спишь?

Молчание. Я толкнул дверь. Кровать аккуратно застелена, на стуле сложена пижама. Отец сидит в кресле, собранный, в том самом галстуке, в котором утром ездил в больницу. Чемодан на полу. – Ты куда? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Отец поднял глаза. Лицо серое, глаза красные.

— Ухожу, сынок. Не могу я тут оставаться.

— Это еще почему?

— Деньги эти. Три миллиона. – Он сглотнул. – Я узнал, откуда они. Твоя жена к своему отцу ездила. Которого не видела двадцать пять лет. Ради меня. Чужого старика.

— Пап...

— Я не имею права их брать, Андрей, – голос его дрогнул. – Я тебя бросил, сынок. Восемь лет назад уехал и даже не позвонил. Я ничего тебе не дал. Ни помощи, ни совета, ни поддержки. Ни одного рубля на твою учебу, на свадьбу, на детей. Я ничего тебе не дал, а теперь ты хочешь, чтобы я взял у твоей жены три миллиона?

Он шагнул к двери, но я встал между ним и выходом.

— Ты дал мне жизнь, отец, – сказал я. – Этого достаточно. Этого более чем достаточно.

— Не надо, Андрюша...

— Нет, ты послушай. – Я взял его за плечи, развернул к себе. – Ты был рядом, пока я рос. Ты научил меня ездить на велосипеде, водить машину, держать молоток. Ты водил меня в зоопарк, в кино, на футбол. Ты был моим отцом, пока мама была жива. А когда она умерла, ты сломался. Это случилось не потому, что ты меня не любил. А потому, что любил слишком сильно и не смог справиться с болью.

Он смотрел на меня, и в его глазах стояли слезы.

— Я не ищу оправданий, – продолжал я. – Ты сделал больно. Очень больно. Я искал тебя по моргам, папа. Я думал, что ты мертв. Я ненавидел тебя за то, что ты бросил меня одного. Но я не перестал тебя любить.

Он всхлипнул.

— Теперь ты вернулся. Ты болен. И если я сейчас позволю тебе уйти, я никогда себе этого не прощу. Ты меня слышишь? Никогда.

— Андрей...

— Останься, папа. Останься и дай мне шанс быть рядом. Дай мне шанс помочь тебе. Пожалуйста.

Он закрыл лицо руками. Плечи его тряслись. Я обнял его, как когда-то в детстве, когда он обнимал меня после ночных кошмаров.

— Я испугался, – глухо сказал он. – Когда узнал, откуда деньги. Подумал, что не имею права. Что я не заслужил...

— Не заслужил, – согласился я. – Никто из нас не заслуживает прощения. Но мы его даем. Потому что мы семья.

Он плакал, уткнувшись мне в плечо, как ребенок.

Мы стояли в комнате, обнявшись, и я чувствовал, как его кости выпирают сквозь тонкую рубашку. Какой же он худой. Какой же он старый.

— Пап, – сказал я. – Ты будешь жить здесь. Мы найдем врачей, сделаем операцию, вылечим тебя. Понял?

— Понял, – прошептал он.

— И больше никогда не собирай чемодан без моего ведома.

— Не буду.

— Обещаешь?

— Обещаю, сынок.

Я разжал руки. Он вытер лицо рукавом, как мальчишка. И тут мы услышали цоканье коготков по двери. Я открыл дверь, на пороге стояла Жужа. В зубах она держала тапок. Один. Старый, потрепанный, который давно потерял пару.

Она подошла к отцу, положила тапок ему на ногу и села рядом, глядя на него снизу вверх своими бусинками-глазами.

— Это что? – удивился отец.

— Это ее трофейная коллекция, – усмехнулся я. – Она приносит их тем, кого принимает в семью. Поздравляю, Жужа тебя удочерила.

Отец посмотрел на собаку, потом на меня. И вдруг улыбнулся. По-настоящему, светло, сквозь слезы.

— Хорошая собака, – сказал он.

— Самая лучшая, – поправил я.

Жужа довольно гавкнула и запрыгнула к нему на руки. Отец подхватил ее, прижал к груди.

— Ладно, – сказал он. – Уговорили. Остаюсь.

— Вот и правильно, – раздался голос с лестницы.

Мы выглянули из комнаты. На нижней ступеньке стояла Юля. В халате, растрепанная, но с улыбкой на лице.

— А то я уже хотела подниматься и надавать вам обоим,-- сказала она. – Один чемодан собирает, другой его не пускает. Развели ромашку посреди ночи.

— Юль, прости... – начал отец.

— Молчите уже, Роман Иванович, – она поднялась, подошла к нему и чмокнула в щеку. – Завтра в больницу. Деньги есть. Будем лечиться. А сейчас всем спать. Даже Жуже.

Жужа гавкнула в знак согласия.

— Можно мне завтра отвезти девочек в садик? – тихо спросил он.

— Конечно, папа. – Я улыбнулся. – Они будут счастливы.

Он кивнул и ушел в свою комнату. Я постоял минуту, прислушиваясь. Тишина. Никаких чемоданов, никаких сборов.

Я зашел в спальню.

Юля лежала, отвернувшись к стене, но я знал, что она не спит.

— Юль, – шепнул я, ложась рядом.

— М-м-м?

— Спасибо тебе. За все.

— Спи уже, Андрей.

Я обнял ее, прижался лицом к ее волосам. Пахло ванильным шампунем и чем-то родным, домашним.

— Я люблю тебя, – сказал я.

— Я знаю, – ответила она. – И я тебя люблю. Даже когда ты такой дурак.

— А я всегда дурак.

— Ну, значит, всегда.

Она повернулась, чмокнула меня в губы и уткнулась в плечо.

— Спи, Андрей. Завтра у нас важный день.

— Какой?

— Лечить твоего отца. Мирить мою семью. Жить дальше. Обычные дела.

Я улыбнулся в темноте.

– Обожаю обычные дела.

Утром я проснулся от того, что кто-то сопел мне прямо в ухо.

— Пап, вставай! – Варя уже сидела на мне верхом, растрепанная, в пижаме с мишками. – Мы в садик опоздаем!

— А дедушка? – спросил я сонно. – Дедушка же обещал вас отвезти.

— Дедушка уже одетый! – крикнула Вера из коридора. – А ты хвапишь!

— Я не храплю.

— Храпишь, – подтвердила Юля, не открывая глаз. – Как старый паровоз.

Я глянул на часы. Полседьмого. Ровно в семь я должен был выехать в офис – первый день в новом статусе, нельзя опаздывать. Отец, оказывается, уже был на ногах: я слышал его голос внизу, звон посуды, возню Жужи.

— Так, – я сел, снял Варю с себя и поставил на пол. – Вы завтракаете с дедушкой. Потом он везет вас в садик. А я побежал собираться.

— А ты нас пвоводишь? — спросила Вера.

— Обязательно.

— Честно-честно?

— Честно-честно. – Я потрепал ее по голове. – Бегите, а то дедушка заждался.

Девочки вылетели из спальни, как две маленькие торпеды. Я слышал, как они набросились на отца в коридоре, как он засмеялся – впервые за все время, что он здесь, я слышал его смех. Свободный, легкий, без надрыва.

— Слышишь? – спросила Юля.

— Слышу, – я улыбнулся. – По-моему, все хорошо.

— Хорошо, – согласилась она. – А теперь вставай. Твой первый день, командир.

Я спустился через пятнадцать минут.