— У меня был кот по кличке Скуби, — отвечаю я. — Маленький, лохматый, рыжий, с хриплым мяуканьем.

Я не добавляю, что любила этого кота с яростной, слепой преданностью ребенка и плакала, когда вспоминала, что его сбила машина прямо перед моим домом, когда мне было одиннадцать.

Мы с Каддлби сидим молча, пока она не говорит: — Он все еще там.

Мое сердце бешено колотится. Пытаясь унять внезапную дрожь в руках, я медленно кладу вилку на поднос.

— Вызовите полицию.

Она вздыхает.

— Это общественное место ожидания. Он не делает ничего такого, из-за чего у него могли бы возникнуть проблемы, и никому не мешает…

— Он мешает мне!

Мы молча смотрим друг на друга. Не упоминая больше о Броуди, который, по словам медсестры, уже пять дней не выходит из приемной, она переходит к более безопасной теме.

— Твои подруги тоже хотят тебя увидеть. Блондинка с очаровательным малышом сегодня ушла домой, но другая, брюнетка с красавцем-мужем, – они же знаменитости, да? Охрана не пускает журналистов на территорию, но репортеры ползают по всей парковке.

— Кэт, — глухо говорю я.

— Она вернулась. Взбесилась, когда узнала, что ты по-прежнему никого не хочешь видеть. Остальные медсестры ее боятся. — Она тихо смеется. — Она та еще заноза. Маленькая, но бойкая. Боюсь, она выломает двери в отделение интенсивной терапии!

Я отворачиваюсь и смотрю в окно. На улице пасмурно, небо серое, как графит. Такое же холодное и безжизненное, как моя душа.

В каком-то смысле я даже рада, что ко мне не пускают посетителей, потому что знаю: как только я увижу девочек, я сорвусь. А я пока не готова к этому. Сначала мне нужно кое-что сделать. Как только меня выпишут из больницы, я сразу пойду в полицейский участок и подам заявление.

Я точно знаю, что в Калифорнии нет срока давности за убийство.

— Не могли бы вы ей передать…

— Что передать? — грубо спрашивает голос из дверного проема.

Там стоит Барни, его почти не узнать в мятой одежде, с недельной щетиной на щеках и темными кругами под глазами. Рукава его рубашки закатаны, обнажая предплечья, покрытые загадочными татуировками от внутренней стороны запястий до локтей, где они исчезают под рукавами.

Они в точности повторяют татуировку на груди Броуди.

Вздрогнув, медсестра Каддлби быстро вскакивает.

— Вам нельзя здесь находиться! Уходите!

— Я не уйду, пока она меня не выслушает, — говорит Барни.

Мое сердце бьется так сильно, что мне трудно дышать.

— Охрана! — зовет медсестра.

— Подождите, — произношу я, — впустите его. Все в порядке.

Медсестра смотрит на меня, изучает мое лицо, а затем спрашивает: — Он ваш близкий родственник?

Мы с Барни переглядываемся. Наконец, с бешено колотящимся сердцем, я киваю. Она оглядывает Барни, прищурившись, явно не веря мне, но не может выгнать его, раз я сказала, что это так.

— Я буду снаружи. У вас десять минут.

Она быстро проходит мимо Барни, огибает его, выходя из палаты, и останавливается у поста медсестры в коридоре. Она не сводит с него глаз, пока тот медленно входит внутрь.

Барни останавливается у изножья моей кровати и смотрит на меня.

— У тебя не десять минут, а шестьдесят секунд, — выпаливаю я, — так что постарайся уложиться.

Он слегка улыбается и говорит: — Не могу передать, какое облегчение я испытываю, видя тебя, Ангелочек. Выглядишь ужасно.

— Ты выглядишь еще хуже. Время идет.

Барни тяжело вздыхает, проводит рукой по голове и начинает говорить, его голос звучит грубо, как будто он проглотил горсть гравия.

— Броуди было двадцать два, когда он присоединился в группу, сразу после колледжа. Сначала я думал, что он просто очередной поверхностный богатенький сынок, который учился за счет папочки, у которого денег и баб было больше, чем он знал, что с ними делать.

Я краснею. Барни продолжает, не моргнув глазом.

— Но он был серьезнее, чем казалось. Много работал, был больше, чем кто-либо другой, предан идее создания хорошей музыки, у него были четкие приоритеты. — Голос Барни становится тише. — Но была и темная сторона. Большую часть времени он держал ее под контролем, но каждый год, в один и тот же день, она вырывалась наружу.

Я сглатываю и скрещиваю трясущиеся руки на груди.

— После трех провальных Дней святого Патрика подряд – пьяных выходок, драк с парнями вдвое крупнее его, после которых он оказывался в больнице, – я заставил его рассказать, в чем дело. История, которую я услышал…

— Ты хочешь, чтоб я его пожалела? — с отвращением перебиваю я. — Он сказал тебе, что мой отец остался почти без головы? Что его тело и тело моей матери так сильно обгорели, что власти несколько дней не могли их опознать? Что я проползла почти километр, чтобы найти помощь, а все это время на меня сыпался пепел моих родителей?

Барни медленно вздыхает и тихо произносит: — Грейс, за рулем машины, которая сбила твоих родителей, был не Броуди. За рулем был его отец. И он был в стельку пьян.

Меня словно ударили по лицу холодной, жесткой ладонью. Я молча смотрю на Барни, чувствуя, как тошнота подступает к горлу.

Тяжело ступая, Барни медленно обходит кровать. Он подтягивает к себе уродливый пластиковый стул, опускается на него и вздыхает.

— Он был местным политиком в Канзасе, сукин сын, насколько я понимаю, готовился баллотироваться в сенат. Они с Броуди приехали в город на прослушивание Броуди в музыкальную школу Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Отец оставил его на прослушивании, напился в местном баре и сел за руль. После… он заставил Броуди покинуть место происшествия. Других свидетелей не было.

Темные глаза Барни блестят. Он впивается в меня взглядом.

— Броуди вытащил тебя из машины до того, как она взорвалась. Он спас тебе жизнь, Грейс. Ты это помнишь?

Я не могу ни о чем думать. Не могу говорить. И едва могу дышать. Из моего горла вырывается тихий возглас ужаса.

Барни проводит рукой по волосам и снова вздыхает.

— Через несколько дней после возвращения домой он не смог справиться с чувством вины за то, что позволил отцу увести себя с места аварии. Он пошел в полицию Топики и рассказал, что произошло. Но из-за того, кем был его отец, а также из-за их давней дружбы с начальником полиции, и из-за заявления отца о том, что его сын в последнее время пристрастился к наркотикам, полиция отмахнулась от этого, назвав это «семейным конфликтом». Они даже не стали проверять заявление Броуди.

Броуди не был за рулем. Отец Броуди был пьян. Броуди обратился в полицию, но ему не поверили.

Отец Броуди убил моих родителей.

Я не могу это осознать. Ничто из этого. Меня тошнит, прошибает холодный пот, ладони и подмышки становятся влажными.

— Но… их машина. Должны были остаться вещественные доказательства…

— Да, должны были. Если бы они не ехали на арендованной машине от компании, принадлежавшей хорошему другу отца Броуди. С которым он служил в армии. С которым, когда мистер Скотт был избран в конгресс, у него был очень выгодный контракт на предоставление услуг по аренде автомобилей для правительства штата Канзас. Арендованную машину, на которой они ехали в ту ночь, починили и перекрасили в кратчайшие сроки, а Броуди так жестоко избили за то, что он обратился в полицию, что он несколько дней не вставал с постели. Избиения продолжались до тех пор, пока Броуди не дал отпор и не сломал отцу челюсть. После этого он уехал учиться в колледж, и они больше никогда не разговаривали.

Моя голова раскалывается. Я закрываю глаза и сжимаю лоб обеими руками, отчаянно пытаясь понять, о чем говорит Барни. Но не могу. Никто не смог бы понять такого.

— Как только он переехал в ЛосАнджелес, он попытался найти тебя. У него было только имя из газеты, статья, которую он вырезал и хранил в бумажнике.

Барни вытаскивает из заднего кармана свой бумажник, открывает его, достает сложенный лист газетной бумаги и протягивает его мне.

Я беру его, но мои пальцы так сильно дрожат, что я едва могу держать его ровно.