— Я тоже. И я все еще голая, если тебе интересно.

На другом конце провода повисает тишина.

— Ты спишь голой?

— Всегда.

Он тихо стонет.

— Злая искусительница.

— Ты тоже голый? — шепчу я.

Броуди глубоко и весело усмехается.

— Не хочу разрушать твои прекрасные фантазии, но я сижу здесь в одних боксерах и носках и смотрю телевизор.

— Сними носки, — командую я, и он снова усмехается.

— У меня ноги мерзнут.

— Через минуту ты забудешь про это.

— Что, ты так меня заведешь, что у меня пальцы на ногах начнут гореть?

— Да, как и все остальное.

— Ну и ну. Мне лень. А если я просто скажу, что снял их, это сработает?

— Нет! Снимай!

Броуди ворчит: — Чертова принцесса-командирша, — но потом снова шуршит чем-то, а затем говорит: — Вот. Довольна?

— Даже не спрашивайте, довольна ли я, мистер Скотт. Я точно не довольна. Постойте, вы только что назвали меня принцессой?

— Да, но не в уничижительном смысле, типа «ты такая избалованная». А в смысле «ты прекрасная, как из сказки».

Понятия не имею, почему меня это так радует.

— Значит, в этой истории ты лягушка?

— Определенно, — смеется Броуди.

— Значит, мне нужно тебя поцеловать. Много раз.

Его смех сменяется тихим вздохом.

— Надеюсь. Много-много раз.

От тоски в его вздохе я прикусываю губу.

— Ты очаровательный, знаешь об этом? — тихо говорю я.

Когда он отвечает: — Да, знаю, — я начинаю смеяться.

— А еще очень скромный.

— Кстати, о скромности: включи 518-й канал.

— Что там на 518-м канале?

— Узнаешь, когда включишь, верно?

Я закатываю глаза, включаю лампу на прикроватной тумбочке, опираюсь на подушки и беру пульт.

— Как, черт возьми, эта штука работает? На ней около четырех тысяч кнопок.

Броуди фыркает.

— По твоему профессиональному мнению, это из-за эстрогена женщины не могут пользоваться пультом от телевизора? Мне всегда было любопытно.

— Осторожнее, Конг. Это повод для драки.

— Хм. Наверное, за это отвечает тот же гормон, из-за которого вы, женщины, не умеете парковаться параллельно.

— Ха! Тебе повезло, что я просто нашла кнопку включения, иначе я бы уже выдвигалась в твою сторону с дробовиком, друг мой.

— Канал 518. — Он делает паузу. — Чтобы переключиться, нажимай на маленькие кнопки с цифрами…

— Я поняла! — кричу я в трубку.

Слышен приглушенный смех.

Ворча себе под нос, я переключаю канал. Теперь я смотрю, как Харрисон Форд и Аннетт Бенинг обнимаются. Я сразу узнаю этот фильм. Мое сердце начинает бешено колотиться.

— «Кое-что о Генри». Это моя любимая часть.

Мы с Броуди молча наблюдаем за тем, как Харрисон и Аннетт забирают свою дочь из элитной школы-интерната, куда они отдали ее до несчастного случая с ее отцом. Самовлюбленный и беспринципный адвокат с Манхэттена однажды ночью вмешался в ограбление и был ранен, в результате чего у него развилась ретроградная амнезия, и все его воспоминания стерлись.

Ему пришлось заново узнавать себя, своих настоящих друзей, свои прежние отношения с семьей. То, что он узнал, ему не понравилось.

— Ты смотрел этот фильм до того, как я позвонила?

Броуди на мгновение замолкает, прежде чем ответить.

— Я пересматриваю его уже в третий раз за последние три дня.

У меня щиплет глаза.

— Почему?

— Потому что так я хоть немного могу понять, каково тебе было. Я также искал в интернете информацию о потере памяти. И заказал несколько книг на «Амазон».

Я закрываю глаза и выдыхаю, даже не заметив, что задерживала дыхание.

— Прости, — тихо говорит он. — Мне не стоило ничего говорить.

— Нет. Я не сержусь на тебя, просто… если честно, я в шоке.

— Я знаю, что ты, наверное, не хочешь об этом говорить…

— Броуди, ты можешь спрашивать меня о чем угодно.

Должно быть, он услышал неподдельные эмоции в моем голосе, потому что мягко произносит: — Нет, если тебе от этого больно. Я скорее выколю себе глаза, чем сделаю что-то, что причинит тебе боль. И, если уж на то пошло, это правда только на девяносто девять с половиной процентов.

У меня дрожат руки. Я сглатываю комок в горле.

— Я хочу, чтобы ты узнал меня, — шепчу я дрожащим голосом.

Он медленно выдыхает, обдумывая мои слова. Затем говорит: — Этот несчастный случай, в который ты попала.

Я жду, уставившись в потолок, и чувствую, как внутри все сжимается.

Пока Броуди пытается подобрать нужные слова, я с сочувствием думаю о том, как тяжело ему, должно быть, приходится с женщиной, которая утром может его вспомнить, а может и не вспомнить.

Честно говоря, на его месте я бы не стала этого делать. Зачем подвергать себя такой возможной травме? Зачем добровольно отдавать свое сердце на растерзание?

— Я не знаю, с чего начать, — говорит он наконец с несчастным видом, и я жалею его и помогаю.

— Я не помню сам момент аварии. Она мне снится – ну, ты понимаешь. Сны всегда жестокие. Мрачные. Но когда я просыпаюсь, от них остаются лишь обрывки. Разрозненные кусочки, как в пазле, разные части, но ничего не складывается в единое целое. В основном я помню чувства, которые вызывает сон. Ужас.

Я делаю паузу, чтобы облизать губы и дать сердцу возможность биться медленнее и ровнее.

— Когда я очнулась в больнице, никто не знал, кто я такая. Мои родители… их останки… там был пожар. Сильный пожар. Их тела опознали не сразу. Даже номерные знаки на машине расплавились до неузнаваемости. Три дня я пролежала на больничной койке, не понимая, как меня зовут. Я не узнавала свое лицо в зеркале. Я не знала, сколько мне лет, где я живу, есть ли у меня братья или сестры, парень, собака, аллергия, девственница ли я и умею ли водить. Это было все равно что проснуться на чужой планете в чужом теле, не понимая, как я там оказалась. Я была просто… пустой. Никем.

— Черт, — выдохнув говорит Броуди.

Я нервно смеюсь.

— Да, ты прав. Теперь мне страшно об этом думать. Но мозг – странная штука. Я думала, что ничего не помню, но у меня были знания. Просто они были заблокированы. Пути доступа к ним изменились. Как у Джейсона Борна в фильме «Идентификация Борна».

— То есть ты можешь убивать людей голыми руками и делать бомбы из рулонов туалетной бумаги, но не знаешь, откуда у тебя эти навыки? — шутит Броуди.

— Может быть. Я не пробовала ни того, ни другого, раз уж ты об этом заговорил. Но принцип тот же. Например, математика.

— Математика?

— Да, математика. Именно с нее врачи начали проверять мою память. Если определенные участки мозга разрушены или повреждены в результате серьезной травмы, способность решать задачи, например выполнять деление в столбик, может быть утрачена. В моем случае я легко решала алгебраические уравнения, просто не понимала, откуда у меня эти знания. Память об изучении математики исчезла, как и понимание математики, но сама способность осталась. Если бы передо мной положили лист бумаги с математической формулой, я бы смогла ее правильно решить. Но если бы попросили меня описать, что я решила, я бы понятия не имела, как это сделать.

«Ого» Броуди звучит так проникновенно, что я не могу сдержать смешок.

— Я знаю, это кажется немного эзотеричным. Но именно так я относилась ко многим вещам. Как оказалось, я умела считать, водить машину и делать многое другое, чему научилась механически или на уровне мышечной памяти, как, например, плаванию. Я просто не могла вспомнить, что я знаю, а чего не знаю! Это было так обидно, что я даже не могу описать. Все приходилось осваивать заново, открывать для себя заново, заново привыкать. Но некоторые вещи так и не вернулись. Некоторые части моего мозга до сих пор для меня закрыты. Скорее всего, так будет всегда.

Наступает напряженная тишина, пока Броуди обдумывает мои слова. Затем он спрашивает: — Какие именно части?

Я покусываю кожу на внутренней стороне щеки.

— О моих родителях. Я их совсем не помню. Не помню своего детства. Школу. Друзей. Как мы жили в Сан-Франциско. Я помню себя с восемнадцати лет, когда открыла глаза на странной кровати в странной палате, в уродливом синем халате, завязанном сзади, подключенная к пищащим аппаратам, а надо мной склонилась пожилая медсестра с добрыми карими глазами и спросила, слышу ли я ее.