Когда они наконец уплывают, бесследно растворяясь в глубокой синеве так же быстро, как и появились, боль в груди подсказывает мне, что я стала свидетелем чего-то особенного.

Чего-то священного.

Броуди видит, как я растрогана. Он подплывает ближе и оставляет на моей щеке влажный соленый поцелуй.

— Да, — говорит он хриплым голосом. — В мире еще есть чудеса, Грейс. Нужно только знать, где их искать.

Мы плаваем в воде, улыбаясь друг другу, и я не могу не задаваться вопросом, не протягивает ли мне судьба наконец давно забытую оливковую ветвь.

Или же она готовит мне сокрушительное падение.

Держа доски для серфинга под мышками, мы бок о бок молча бредем по нагретому солнцем белому песку к тропинке, ведущей на лужайку. Тропинка в конце концов переходит в каменную дорожку, которая ведет через двор Броуди к большому патио в тени покачивающихся пальм с жесткими листьями, блестящими на свету. Я физически истощена, но чувствую себя бодрой, как будто выпила, но при этом мой разум ясен. Все вокруг кристально четкое, до боли яркое, насыщенное сочными красками.

Каждая трещинка на дорожке под ногами кажется продуманной. Каждая капля воды, стекающая с моих волос, – крошечное, идеальное напоминание об одном из самых чудесных утр в моей жизни.

Во мне пробуждается что-то мощное и таинственное. Происходит какой-то сдвиг, и все из-за мужчины, который в задумчивости идет рядом со мной.

Я не хочу слишком углубляться в размышления о том, что происходит. Пока достаточно просто чувствовать.

И, боже, я чувствую.

Я чувствую все: от благоговения до ужаса и восторга, а еще какое-то странное напряжение, как будто моя кожа стала слишком тесной. Как будто в любой момент я могу расколоть оболочку своего тела, сбросить ее, как кокон, и взлететь в буйном вихре красок. Интересно, ощущает ли Броуди то же самое. Эту… перемену. Это напряжение. Все мои чувства трепещут в предвкушении того, что произойдет, когда мы вернемся домой.

Не помогает и то, что я голая под гидрокостюмом, и я знаю, что он тоже без одежды.

— Мы можем ополоснуться вон там, смыть песок с ног, прежде чем заходить в дом.

Броуди указывает на душ на улице рядом с домом. Он открыт с трех сторон, под ногами – гладкая каменная площадка, а над ней – съемная душевая лейка. Броуди прислоняет свою доску к стене дома. Затем берет мою доску и делает то же самое, приставляя их друг к другу так близко, что они соприкасаются. Я понимаю, что веду себя глупо, но мне кажется, что это символично.

Все это не просто так.

— Они целуются, — шутит Броуди, заметив, куда я смотрю.

— Наверное, неудобно целоваться без губ, — шучу я в ответ, надеясь, что он припишет румянец на моих щеках тому, что мы долго были на солнце.

Он улыбается мне.

— Есть много разных способов целоваться.

У меня внутри все переворачивается. Жду не дождусь, когда он покажет мне, что это значит.

Броуди включает для меня душ. Сначала я споласкиваю ноги, потом смываю соленую воду с волос и лица. Я чувствую на себе его взгляд, теплый, как солнечный свет.

Когда я заканчиваю, он тоже быстро споласкивается и трясет головой под струями воды, как собака. Затем закрывает кран, тянется назад, нащупывает длинный шнурок на молнии сзади на гидрокостюме, дергает его и стягивает гидрокостюм с рук и груди. Он оставляет его висеть на талии, обнажая верхнюю часть тела.

Меня накрывает волна сильного жара.

Однажды я прочитала статью о самовозгорании человека. Это крайне редкое явление, но есть задокументированные случаи, когда люди загорались без видимой причины. Судя по всему, огонь вспыхивает внутри тела из-за какого-то странного сочетания факторов, и человек сгорает за считаные минуты. Этой теме даже посвящена отдельная страница в Википедии.

Фотография дымящейся кучки пепла, которая когда-то была мной, скоро появится на этой странице в Википедии.

Одним словом, тело Броуди потрясающее.

Он не крупный, но у него прекрасно развитая мускулатура, как у бегуна на длинные дистанции: рельефные мышцы и захватывающие дух изгибы, невероятно поэтичная симметрия форм. Мышцы на его бицепсах напрягаются, когда он поднимает руки, чтобы провести ими по влажным волосам. Вода блестящими струйками стекает по его груди и рельефному прессу, образующему V-образную выемку, ведущую к бедрам.

У него широкие плечи, тонкая талия, а кожа красивого золотистого оттенка, словно отполированная солнцем. Татуировка, покрывающая всю его грудь, представляет собой пару широко расправленных ангельских крыльев, а чуть ниже ключицы черными чернилами написано что-то на языке, похожем на иероглифы, написанные курсивом.

Я понятия не имею, сколько я так стою, тупо уставившись на его тело, но в какой-то момент до меня доходит, что Броуди зовет меня по имени.

— Что? Нет. То есть да. Я слушаю.

Его глаза весело поблескивают.

— Как дела, Лиса?

— Э-э… хорошо. Отлично. Все в порядке. — Я откидываю мокрые волосы с лица и пытаюсь придать себе невозмутимый вид, как будто он только что не застал меня за тем, как я пожирала его глазами, а по подбородку стекала слюна.

— Ты уверена? Ты как будто немного… раскраснелась.

Броуди ухмыляется. Я никогда не видела, чтобы мужская улыбка была такой самодовольной.

Поменялись ролями, Конг.

— По правде говоря, мистер Скотт, я просто любовалась вашей грудью.

Его брови взлетают вверх. Он смотрит на себя, а потом снова на меня.

— Моей… грудью.

— Да. Она весьма впечатляет.

Броуди медленно качает головой, все еще ухмыляясь.

— Просто из любопытства: скольким мужчинам ты за свою жизнь растоптала их хрупкое мужское самолюбие? Потому что, честно говоря, Лиса, ты хуже всех умеешь делать комплименты. Ты прямо королева антикомплиментов.

Чувствуя себя дерзкой и смелой после того, как чудом избежала самовозгорания, я спрашиваю: — Значит, ты не хочешь, чтобы я потрогала твою грудь?

Он пристально смотрит на меня.

— А ты хочешь потрогать?

Думаю, Броуди хотел, чтобы его голос звучал непринужденно, но в нем проскальзывает едва уловимая нотка, грубоватое рычание, скрывающее беззаботность. Это меня заводит.

— Да, мне бы очень хотелось ее потрогать.

Я делаю шаг ближе. Он не двигается, но пульс у него на шее учащается. Я делаю еще шаг, потом еще, и вот мы стоим всего в нескольких сантиметрах друг от друга.

Броуди замирает и смотрит на меня сверху вниз. Его зеленые глаза полуприкрыты. На подбородке блестит капля воды. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не привстать на цыпочки и не слизать ее.

— Ну давай, — грубо говорит он. — Прикоснись к моей груди.

Пульс на его шее учащается.

Я протягиваю руку и касаюсь его предплечья. Мышцы на его бицепсе напрягаются. Я провожу пальцем вверх, к плечу. Его ноздри раздуваются. Я веду пальцем по изящной линии ключицы вниз, к впадинке на шее, где на мгновение останавливаюсь на этой бешено пульсирующей вене.

Броуди неподвижен. Его взгляд такой страстный. Мне кажется, что мы на грани ядерного взрыва.

Я кладу руку ему на грудь. И чувствую жар его тела, стук его сердца и то, как между нами проскакивают электрические разряды.

— Ты дрожишь, — с надрывом в голосе говорит он.

— Ты тоже.

— Я просто замерз от воды. И от ветра.

Я опускаю руку ниже, пока не чувствую под большим пальцем маленький заостренный бугорок.

— Поэтому у тебя такие твердые соски?

Он сглатывает.

— Да.

Пока Броуди пытается сохранять спокойствие, я медленно обвожу его влажный твердый сосок большим пальцем и шепчу: — Вам, наверное, очень холодно, мистер Скотт.

— Не везде.

Его голос звучит хрипло и возбужденно, и мне это нравится.

— Нет?

Моя рука опускается ниже. Его дыхание становится прерывистым. Мышцы его живота напрягаются от моих прикосновений. Чуть ниже пупка виднеется тонкая полоска волос. Я глажу ее, медленно опуская палец ниже.