Но нет, это происходит. Дейзи садится на один из пластиковых стульев и не успокаивается, пока я не сажусь рядом. Она кладёт свою мягкую руку на стол, и я едва различаю пульсацию лучевой артерии на её запястье.

– Нужно зарядить ланцет в устройство, – объясняет она. – Их, конечно, нельзя использовать повторно.

– Ага…

Дейзи инструктирует меня, но мои руки дрожат так сильно, что у меня уходит около четырёх попыток, чтобы зарядить ланцет. Это стыдно. Она даже начинает смеяться.

– Почему ты так дрожишь? Разве ты не хочешь быть хирургом?

Когда я наконец заряжаю устройство, Дейзи протягивает мне указательный палец. Я прижимаю головку устройства к мягкой подушечке её пальца. Нажимаю на боковую кнопку, устройство дёргается, и игла вонзается вперёд. Когда я убираю его, крошечная красная капелька проступает на кончике её пальца.

– Этой крови достаточно? – спрашиваю я.

– Возможно, нужно выдавить ещё немного. Я не очень хорошо отдаю кровь.

Я зажимаю палец Дейзи между своими, вымешивая достаточно крови, чтобы заполнить сенсорную полоску. С заворожённостью наблюдаю, как алая точка увеличивается. Удивительно, что даже при том, что Дейзи – самая красивая девушка, которую я видел, её кровь выглядит так же, как у всех. Тот же цвет, та же консистенция.

И если бы она истекла пятью пинтами (около 2,8 л) крови, она была бы мертва, как и любой другой человек.

Вообще, она бы, наверное, умерла и от меньшего количества. Может, от трёх или четырёх. Я легко могу представить, как цвет сходит с её мягких щёк, как её тело обмякнет. Ну, сначала обмякнет. А потом постепенно застынет в трупном окоченении. Я читал об этом.

Убить Дейзи было бы так просто. Это даже не стало бы вызовом.

– Том? – голос Дейзи полон беспокойства. – Ты в порядке? Ты выглядишь очень бледным.

– Я в порядке.

– Ты вроде как причиняешь мне боль.

Я быстро наношу каплю крови Дейзи на сенсор. Она отдергивает руку, и на её лице мелькает легкая тень беспокойства. Глюкометр ведёт обратный отсчёт, анализируя уровень сахара в образце. Тридцать, двадцать девять, двадцать восемь…

– Тебе нужен пластырь? – спрашиваю я.

Она смотрит на меня секунду, потом качает головой.

– Я сама.

Она хватает пластырь из коробки на столе и пытается наклеить его другой рукой. Это даётся ей с трудом, но, когда я пытаюсь помочь, она отстраняет меня. Я действительно облажался. Надо было соврать и сказать, что умею мерить давление. Я бы как–нибудь разобрался.

Давление было бы для меня гораздо безопаснее.

– Ты уверен, что тебе комфортно работать на этом посту, Том? – спрашивает она.

– Комфортно.

– Точно?

– Точно.

Глюкометр издаёт писк. Результат Дейзи готов: 120.

– Это нормально, если человек сдает анализ не натощак, – объясняет она. – Вот таблица значений, на которую можно ориентироваться. Если сахар высокий, просто направь человека к врачу как можно скорее.

– Понял. – Мне удаётся улыбнуться. – Это просто дрожь новичка. Но я всё понял. Обещаю.

Дейзи смотрит на меня долгим взглядом, но затем её лицо смягчается. Она протягивает руку и сжимает мою.

– Я верю в тебя.

Интересно, чувствовала бы она то же самое, знай она, какие мысли проносились у меня в голове, пока я выдавливал кровь из её пальца.

Глава 14

Сидни.

Настоящее время.

Мы с Гретхен за сегодняшний вечер опустошили целую коробку салфеток. И бутылку вина.

С каждым бокалом наши воспоминания о Бонни становились всё более слезливыми. Глаза и нос Гретхен красные и опухшие, и я уверена, что выгляжу точно так же, хоть и не смотрю в зеркало. Уже поздно, но она, кажется, не хочет уходить. И я не хочу, чтобы она уходила.

– Ты когда–нибудь видела, как Бонни тренируется улыбаться? – спрашивает меня Гретхен.

– Тренируется улыбаться?

– Да! – Ей удаётся сквозь слёзы улыбнуться самой. – Я как–то застала её за этим перед зеркалом. Она сказала, что тренирует разные улыбки для разных ситуаций, чтобы не выглядеть странно в глазах людей. Типа, у неё была одна улыбка для счастья, это понятно. Другая – чтобы впечатлить клиента. И третья – если кто–то дурачился.

– Ого, – говорю я, – я и не подозревала! Как думаешь, какую улыбку видели мы?

Гретхен выглядит оскорблённой.

– Настоящую, конечно.

– Возможно…

Хотя часть меня задумывается, была ли у Бонни сторона, о которой мы не знали. Даже хорошо узнав её, я чувствовала, что есть часть её, до которой я никогда не могла дотянуться. Например, она была влюблена в Горячего Доктора, хотела быть только с ним, но так и не назвала нам его имени и не познакомила нас.

Если бы она это сделала, всё могло бы сложиться иначе. Возможно, он не рискнул бы убить её, зная, что её подруги могут его опознать.

От этой мысли у меня снова наворачиваются слёзы.

– О, слушай. – Гретхен копается в сумочке. – Я кое–что принесла.

Я беру ещё одну салфетку и промокаю глаза.

– Что?

Торжествующе, она достаёт две резинки для волос.

– Бонни оставила их у меня. Я подумала, мы могли бы надеть их. В её честь, понимаешь?

Я торжественно принимаю резинку и продеваю в неё волосы. Гретхен делает то же самое. Конечно, мы обе выглядим нелепо. Только Бонни могла носить резинки с таким шиком.

Гретхен хватает свой бокал с моего кофейного столика, на котором стоит бутылка с остатками красного вина, которая еще утром была полной.

– За Бонни.

Я чокаюсь с ней своим бокалом.

– За Бонни.

На этой ноте мы оба допиваем вино. Жаль, что у нас нет ещё одной бутылки. Мне нужно держать дома ещё одну на случай, если в ближайшем будущем убьют ещё кого–то из моих близких друзей.

Гретхен делает шаткий вдох.

– Мне пора домой. Уже совсем поздно.

Я не хочу, чтобы она уходила, но нельзя отрицать, что уже почти полночь. Мне стоило бы попытаться заснуть, но я уверена, что буду просто ворочаться.

– Тебе вызвать такси?

Она качает головой.

– Я переночую у Рэнди.

Да, верно, Гретхен не придётся ночевать в одиночестве, как мне.

– Как он там?

Мои чувства к нему до сих пор противоречивы, но приходится признать, что Рэнди сегодня утром был на высоте. Как только я начала кричать, он мгновенно оказался рядом. Я была на грани обморока, но он взял ситуацию в свои руки. Он отвёл меня в гостиную, закрыв за собой дверь спальни, и затем позвонил в 911. Я в тот момент практически задыхалась, а Рэнди был совершенно спокоен. Тогда я была благодарна, хотя он, должно быть, тоже был в шоке.

– С ним всё в порядке, – говорит Гретхен. – Он стойко переносит такого рода вещи.

Он стойко переносит обнаружение изуродованного тела? Ну ладно…

– В общем… – Гретхен трёт опухшие глаза, поднимаясь на ноги. – Я пойду, но давай поговорим завтра, хорошо?

Провожая её к двери, я думаю лишь о том, что не хочу, чтобы Гретхен уходила. Уже поздно, но я уверена, мы сможем раздобыть ещё одну бутылку вина. Я только и хочу, чтобы Гретхен осталась в моей квартире и продолжала вместе со мной вспоминать Бонни, пока мои глаза наконец не сомкнутся.

Но я не могу её удерживать. У двери она обнимает меня, а я смотрю, как она проходит по коридору к лифту. Я держу дверь приоткрытой, пока она не скрывается из виду.

И вот я одна.

Иногда мне нравится, что квартира в полном моем распоряжении. В прошлом у меня были довольно неприятные соседи по комнате, и я из тех людей, которые ценят свое одиночество. Но сейчас я его ненавижу. Квартира кажется такой пустой. Я чувствую себя абсолютно, совершенно одинокой.

Раз вино кончилось, я иду на кухню и нахожу лучшую замену: пинту мороженого. Смотрю на вкус: мятное с шоколадной крошкой. Я ненавижу мятное с шоколадной крошкой. Учитывая, что я живу одна, я не уверена, почему единственное мороженое в моей морозилке – это вкус, который я даже не люблю, но затем я вспоминаю: его принесла Бонни. Мы ужинали вместе. Я готовила, а она отвечала за десерт. Я тогда подколола её за то, что она принесла мой самый нелюбимый вкус, но её ответ был: «Это же мороженое, Сидни. По определению, любой вкус хорош».