И теперь остались только мы с отцом, кочерга зажата в его правой руке.

– Слушай меня, пацан. – Его голос низкий и угрожающий. – То, что происходит между мной и твоей матерью – не твоё дело. Понял меня?

Я не отвечаю. Он поднимает кочергу и вонзает остриё мне в живот. Этого недостаточно, чтобы пробить кожу, но она рвёт мою майку, и я вздрагиваю от боли.

– Билл! – рыдает мать с пола. – Пожалуйста, остановись! Прошу!

Он резко поворачивает голову.

– Заткнись, Луанн. Или, клянусь Богом, я проткну этим штырём ему живот.

Он сделает это. Он достаточно пьян и достаточно зол, и у меня нет никаких шансов вырвать кочергу из его рук. Один хороший удар – и остриё пройдёт сквозь кожу и пронзит кишечник. Это будет ужасная смерть.

– Теперь ты оставишь нас в покое, пацан? – рычит отец.

Когда я не отвечаю, он вонзает кочергу сильнее. Острый конец рассекает кожу, и белизна моей порванной майки быстро краснеет от крови. Боль настолько сильна, что у меня подкашиваются ноги. Мать рыдает и умоляет не причинять мне вреда, но не двигается. Она знает, что не может помочь.

Часть меня хочет, чтобы он это сделал. Пусть убьёт меня, а затем проведёт остаток жизни в тюрьме, чтобы мать была в безопасности. Но гораздо большая часть меня не хочет умирать. В жизни есть слишком много всего, что я хочу сделать. Я хочу стать хирургом. Я хочу потерять девственность с Дейзи Дрисколл и однажды жениться на ней. Я не уверен, возможно ли для меня всё это, но знаю, чего не хочу. Я не хочу умирать на кухне этого дерьмового, обветшалого дома от рук собственного отца.

– Ладно, – хриплю я. Поднимаю руки. – Как скажешь.

Он громко фыркает.

– И что ты будешь делать, если услышишь ночью какой–нибудь звук? Будешь заниматься своим делом?

– Да, – говорю я сквозь зубы.

– Что? Я не слишком хорошо расслышал.

– Да.

Удовлетворённый, отец опускает кочергу. Острая боль сменяется тупой ноющей. Нижняя часть майки влажная от крови. Мне нужно обработать рану, прежде чем вернуться в постель. Не хочу запачкать кровью простыни.

– Проваливай отсюда, мальчик, – рявкает на меня отец.

Мне очень, очень не хочется оставлять мать одну, но она умоляюще смотрит на меня, поэтому я делаю, как он говорит. Но это ещё не конец. В один из таких дней он зайдёт слишком далеко и убьёт её. Я не позволю этому случиться.

Глава 17

Сидни.

Настоящее время.

Похороны Бонни сегодня.

Они проходят в церкви в Бруклине, там, где живут её родители. Ирония в том, что я почти уверена: за всё время, пока я знала Бонни, она ни разу не ступала в церковь. Не то чтобы она была нерелигиозной, но… Ну, она не была религиозной. Но она и не была против религии. Её бы не оскорбил тот факт, что похороны проходят в церкви, особенно если этого хотели её родители.

Но что могло бы её оскорбить – так это то, что ей вообще в тридцать три года потребовались похороны.

Гретхен, Рэнди и я втиснуты в жёлтое такси, которое везёт нас в Бенсонхёрст. В воздухе густо витает запах горячей кожи сидений. Рэнди хотел поехать на метро, а не на такси, но мне не хотелось иметь дело с подземкой в моём нарядном траурном одеянии. А вдруг что–то случится, и мы не успеем вовремя? Бонни так ценила пунктуальность – она бы преследовала нас призраком как минимум год, если бы мы опоздали.

– Ты взяла салфетки? – спрашиваю я Гретхен, которая втиснута на заднем сиденье между мной и Рэнди.

– Кучу, – подтверждает она.

– Зачем вам так много салфеток? – подаёт голос Рэнди. – Там будет еда?

На Рэнди тёмно–синий костюм, который с натяжкой можно принять за чёрный. Кажется, он пытался причесать свои обычно непослушные тёмно–каштановые волосы, но так как всю дорогу окно было приоткрыто, весь его труд был испорчен ветром.

– Мы едем на похороны, – напоминаю я ему. Когда он смотрит на меня непонимающе, добавляю: – Это грустное событие.

– Да, но… – он хмурится. – Я имею в виду, вы же были просто подругами. Она же не ваша сестра или мать.

Я могу только уставиться на Рэнди в изумлении. Он даже не пытается быть грубияном. Он искренне не понимает, почему мы должны грустить из–за смерти Бонни. К счастью, прежде чем я скажу что–то, о чём пожалею, Гретхен бьёт его локтем в ребро.

– Ты идиот, – говорит она.

Хорошо сказано.

Церковь – гигантское строение, которое, кажется, занимает половину городского квартала. Мой взгляд скользит по шпилю, увенчанному крестом. Такси останавливается перед, кажется, бесконечной лестницей, ведущей в церковь.

Не успеваю я потянуться за сумочкой, как Рэнди протягивает водителю пачку купюр.

– За мой счет, – говорит он нам. – Это же похороны вашей подруги, и вам грустно.

Мне немного неловко, потому что я не думаю, что Рэнди, как консьерж, зарабатывает так много, но я научилась принимать щедрость, когда люди предлагают заплатить. Я вылезаю из такси, и Гретхен – на шаг позади меня. Она поправляет чёрную юбку, которая демонстрирует её худые, но стройные ноги.

– Уф, – говорит она. – Как думаешь, эта юбка слишком короткая для похорон?

– Всё в порядке, – говорю я, хотя втайне считаю, что она немного коротковата. Но что ей теперь делать? Она же не может вернуться домой и переодеться.

Я уже собираюсь последовать за Рэнди и Гретхен вверх по лестнице к входной двери, когда замечаю мужчину, прислонившегося к стене церкви. Мой желудок слегка переворачивается при виде детектива Джейка Соуза. Я говорю друзьям идти вперёд и придержать мне место, а затем подхожу к Джейку, прижимая сумочку к груди как щит.

Джейк заметил меня через секунду после того, как я его увидела. Он отвечает мрачной улыбкой.

– Соболезную, – говорит он.

Мне не нужно его соболезнование. Меня волнует только одно.

– Вы уже кого–нибудь арестовали?

Он опускает голову.

– К сожалению, нет.

Не могу в это поверить. Прошла уже неделя с убийства Бонни, и с каждым днём шансы на арест кого–либо становятся всё призрачнее.

– Вы вообще нашли её парня?

Он качает головой.

– Поэтому я и здесь. В некотором роде, я надеюсь, что он может появиться.

– Ты думаешь, он настолько глуп?

– Убийцы часто посещают похороны своих жертв. Несколько человек было поймано при таких обстоятельствах.

– Ого. – Я усмехаюсь. – Должно быть, ты отчаянно нуждаешься в зацепках.

Джейк отводит взгляд.

– Слушай, прости. Жаль, что у меня нет для тебя лучших новостей. Ты не представляешь, сколько часов я потратил, пытаясь найти этого подлеца. Мы даже не знаем, парень ли это убил её. Может, это вообще кто–то другой.

На его лице написано разочарование. Когда мы встречались, у Джейка была поразительная раскрываемость убийств. Если бы убили меня, именно его я бы хотела видеть детективом по делу. И я искренне верю, что если он не сможет найти того, кто убил Бонни, то никто не сможет.

Но, возможно, никто и не сможет. Что очень удручает.

И ужасает.

– Ты всё ещё закрываешься на ригель на ночь, да? – спрашивает Джейк.

– Да, – подтверждаю я. – Но не волнуйся. Я ни с кем не встречаюсь.

По его виду понятно, что он не знает, как интерпретировать это заявление. Джейк – этот крупный, мускулистый детектив, который, кажется, никогда не теряет самообладания, и меня всегда забавляло заставлять его немного поёживаться.

Не могу не вспомнить профиль Джейка в Cynch. Он мог вести себя так, будто слишком занят для серьёзных отношений, но он всё ещё ищет. Он всё ещё надеется найти свою вторую половинку, даже если не может дать ей то, чего она хочет.

– Если ты заметишь что–то подозрительное на похоронах, – говорит он, – дашь мне знать?

– Да.

Он хмурится на меня, губы сжаты.

– Будь осторожна, Сид.

Да, словно мне и без этих слов недостаточно страшно.

Когда я вхожу в церковь, то замечаю женщину лет шестидесяти, стоящую в задней части, в чёрном жакете и юбке, с опухшими глазами и белками, краснота которых кажется болезненной. Я узнаю в ней мать Бонни. У меня сжимается сердце при одном взгляде на неё – как бы ужасно это ни было для меня, для неё это должно быть в миллион раз хуже.