— Она выгорает, — напряженно сказал Эйликс. — Она…

— Я вижу, — резко оборвал его Зул.

Его руки крепче сжались вокруг меня, притягивая ближе. Ладонь легла мне на щеку, большой палец скользнул по скуле.

— Тэйс, оставайся с нами. Это приказ.

Я хотела рассмеяться, что за глупость приказывать той, кто, возможно, умирает, но вместо смеха вырвался влажный кашель. Кровь брызнула на его рубашку.

— Слишком… много, — прошептала я. — Слишком много звездного света.

— Я знаю, — другая его ладонь прижалась к моей груди, и я почувствовала его холодную, смертоносную, бездонную силу, пытающуюся сдержать звездный огонь, пожирающий меня изнутри. — Я знаю, звездочка. Держись. Останься со мной.

Еще вода. Еще холод. Но тьма теперь манила и обещала конец агонии. Каждый удар сердца приносил новую волну боли. Каждый вдох давался тяжелее предыдущего. Веки дрогнули и начали закрываться.

— Только попробуй, — прорычал Зул. — Ты не умрешь здесь. Не так. Не рядом со мной.

Но мое тело решило иначе. Сила прожгла во мне каналы, которых не должно было существовать, выжгла пути, которые смертная плоть не способна выдержать. Я распадалась. Распускалась на нити.

— Пожалуйста, — прошептал Зул, и в этом одном слове было больше чувства, чем я когда-либо от него слышала. — Пожалуйста, Тэйс. Держись.

Последнее, что я увидела, — его лицо надо мной, глаза, сияющие чем-то, похожим на слезы. Последнее, что я почувствовала, — его руку в своей, якорь, удерживающий в мире, который стремительно от меня ускользал.

А потом тьма забрала меня, и я рухнула в тишину глубже самой смерти.

Жалкая Уязвимость

Крик вырвался из моего горла прежде, чем я окончательно пришла в себя. Тело выгнулось дугой, сражаясь с невидимыми путами, пока щупальца кошмара все еще впивались в сознание. Я металась, кожа была липкой от холодного пота, несмотря на полыхающий внутри ад.

— Тэйс.

Прохладная ладонь легла мне на лоб.

Я вслепую ударила, и кулак врезался во что-то твердое. Раздалось тихое хмыканье, но рука не дрогнула.

— Ты в безопасности, звездочка.

Голос прорезал туман. Реальность медленно заново собиралась вокруг меня. Влажные от пота шелковые простыни подо мной. Тусклое сияние кристаллов, вмурованных в темные стены, — их свет вытягивал длинные тени по потолку. Знакомый запах кедра, апельсинов и старых книг. Это его комната. Осознание накрыло внезапно.

Я заставила себя открыть глаза, смаргивая остатки ужаса. Он сидел на краю кровати и смотрел на меня. Лицо ничего не выражало, но напряжение выдавали сжатая линия челюсти и легкая складка между бровями. Щеки потемнели от щетины, под глазами залегли тени — он не спал.

— Вот ты и вернулась, — тихо сказал Зул.

Дыхание все еще было слишком частым, поверхностным. Каждый вдох ощущался так, будто мне в горло и грудь влили расплавленный металл. Я попыталась сесть, и его рука легла мне на плечо, удерживая.

— Ты всегда… пялишься на меня, когда я просыпаюсь, — выдохнула я хриплым шепотом. — Это нервирует.

Уголок его губ едва заметно дернулся.

— Ну, ты продолжаешь получать смертельные ранения. Похоже, это входит в привычку.

— Не нарочно, — пробормотала я, прижимая ладонь к груди. Боль там была глубокой, до самых костей.

Зул поднял бровь.

— Как ты себя чувствуешь?

— Будто проглотила огонь, — я поморщилась, устраиваясь на подушках. — Легкие…

— Повреждены, — закончил он. — Ты пропустила через себя больше силы, чем твое тело способно выдержать.

Воспоминание вернулось — отчаянная попытка вытянуть еще больше, когда огненные элементали смыкались вокруг меня, жар, нарастающий внутри, пока я не решила, что взорвусь. Звезды ответили на мой зов, влили в меня слишком много света. А потом… пустота.

— Ты чуть не умерла, — констатировал Зул. — Снова.

— Сколько я была без сознания?

— Три дня, — он взял стакан воды с прикроватного столика и протянул мне. — Ты то приходила в себя, то снова проваливалась. Сейчас ты впервые по-настоящему в сознании.

Три дня. Это пугало. Я приняла стакан дрожащими пальцами. Прохладная вода с легкой мятной сладостью смягчила сухое горло. Я и не понимала, насколько хочу пить, пока первая капля не коснулась губ.

— Осторожно, — предупредил Зул. — Маленькими глотками.

Я послушалась, хотя все внутри требовало осушить стакан до дна.

— Что тебе снилось? — наконец спросил он. Его голос был непривычно мягким.

Я глубоко вдохнула и тут же скривилась от боли.

— Сулин, — прошептала я.

Выражение его лица не изменилось, но внимание заострилось. Он не подталкивал, не торопил. Просто ждал.

— Мой отец, — уточнила я. — Когда жрецы пришли в Солткрест… — пальцы сжали простыню так сильно, что побелели костяшки. — Они забрали нас с Тэтчером. А Сулин… — голос сорвался на его имени. — Сулин все эти годы нас прятал.

Зул замер. Я никогда не рассказывала ему, что случилось в ту ночь.

— Его казнили, — произнесла я, слова резали изнутри. — Перед всеми. Перед нами. Наказание за укрывательство Благословленных.

Воспоминание было таким ярким, что я почти чувствовала запах костра, слышала потрясенные вздохи жителей деревни. Я зажмурилась, но это лишь усилило картину.

— Он не сопротивлялся, — голос дрогнул. — Просто стоял на коленях. Не потерял достоинства. А его последние слова были…

Мне пришлось сделать еще один болезненный вдох.

— Что он любит нас. Любит детей, которые стали причиной его смерти.

Одна слеза сорвалась и скатилась по щеке. Я резко смахнула ее.

Я подняла взгляд на Зула, ожидая увидеть безразличие или холодный аналитический интерес, который часто мелькал в его глазах. Вместо этого была ярость. Грубая, живая. Тьма вокруг него словно сгустилась, потянув за собой тени.

— Жрецы, — сказал он опасно тихо, — всегда прятали жестокость за праведностью.

— Я хотела умереть, — призналась я. — Когда Сулина не стало, я просто… сдалась. Очнувшись в той камере, я желала, чтобы они убили и меня. Думаю, я бы просто угасла, если бы не Тэтчер. Если бы не знала, что нужна ему.

Зул долго молчал. Его взгляд стал далеким, будто он смотрел сквозь стены покоев.

— Жрецы служат забывшим справедливость богам, — произнес он отчетливо и тяжело.

Я замерла, воздух вырвался из легких. Мне не послышалось? Принц Смерти осуждает не только жрецов, но и самих богов?

Мои глаза округлились, и я уставилась на него, пытаясь найти хоть какой-то признак того, что я неправильно его поняла. Но выражение его лица оставалось серьезным, непоколебимым.

— Ты… — начала я и осеклась, боясь озвучить то, на что намекали его слова. Комната вдруг стала слишком тесной, слишком душной. — Ты правда в это веришь?

— Конечно, — он наклонился ближе. — Но предупреждаю, будь осторожна с тем, с кем делишь свое горе, звездочка, — его голос снова стал ровным. — Не каждый, кто носит корону, достоин твоего доверия.

— Понимаю, — тихо сказала я.

Он коротко кивнул, и тени вокруг него постепенно отступили. Его глаза вновь сфокусировались на мне, внимательно изучая мое лицо. Я выдержала его взгляд, позволяя ему увидеть все те осколки, которые обычно прятала глубоко внутри.

— Почему ты не позвал Мирию в этот раз? — спустя мгновение спросила я, меняя тему. — Чтобы она исцелила меня.

— Это было беспрецедентное нападение, — осторожно ответил Зул. — Кавик вторгся в мой домен без приглашения, нацелился на избранную участницу… — он замолчал. — Это вызывает вопросы.

И тогда я вспомнила. Странное поведение Кавика. Неестественную, чуждую пустоту в его глазах. То, как он говорил, словно марионетка, за нити которой дергал кто-то другой.

— Он выглядел… неправильно, — медленно произнесла я.

— Так и было, — согласился Зул. — Мы с Эйликсом пытаемся разобраться с этим с тех самых пор. Многое можно сказать о Кавике. Он импульсивный, вспыльчивый, временами невыносимый, но это не в его природе. Не в его характере.