Девушки буквально пискнули от восторга, прижимая деньги к груди. Весь их страх перед штрафами и весом мгновенно испарился при виде хрустящих «бенджаминов». Они упорхнули к выходу, обсуждая, какие туфли купят первыми.

Когда дверь за ними закрылась, Полли подошла к бару и плеснула себе чистого виски. — Ну и задачку ты мне подкинул, Саша, — по-русски выдохнула она. — Эти куклы даже не понимают, во что вляпались.

— Они не куклы. Точнее Сьюзен. Шерил да, туповатая.

— Она первая и облажается. Вот увидишь.

— Они понимают главное, Полли: у них появился шанс, — я допил свой мартини. — А за шанс всегда приходится платить.

Я смотрел на шикарную гостиницу, договор в руках Адлер и понимал, что деньги улетают из нашего бюджета с пугающей скоростью. Аренда, ремонт, мебель, техника, большие оклады и подъемные... Такими темпами мне скоро придется снова паковать чемоданы и отправляться в новый «макулатурный вояж» по штатам.

Впрочем, армия скоро позаботится о том, чтобы у меня не было времени на лишние раздумья о финансах — медкомиссия была уже завтра.

— Иди отдыхать, Полли, — тихо сказал я. — Завтра тяжелый день. Мы начинаем клеить Мерлин на ватман.

Она кивнула и вышла, оставив меня наедине с ночным городом. Я стоял у окна, а в голове крутилась только одна мысль: сто пятьдесят тысяч тиража. Это либо мой триумф, либо моя эпитафия. Но, черт возьми, как же приятно было сознавать, что вся эта безумная машина запущена именно мной.

Утро встретило меня промозглым калифорнийским туманом, который клочьями цеплялся за верхушки пальм на бульваре Сансет. Но внутри призывного пункта на Кауэнга-бульвар было жарко и пахло так, как может пахнуть только в месте, где скопились две сотни напуганных и потных молодых мужчин. Запах несвежих носков шел бонусом.

Я стоял в бесконечной очереди, одетый лишь в одни трусы, чувствуя себя куском мяса на конвейере бойни. Вокруг меня толпились вчерашние школьники, работяги с окраин и просто бездельники, которых дядя Сэм решил вежливо пригласить на прогулку по корейским сопкам.

— Слышь, парень, — шепнул мне долговязый парень с татуировкой якоря на предплечье, стоящий впереди. — Говорят, на прошлой неделе из нашего округа пятьдесят человек сразу в морпехи загребли. Прямо в Инчхон, в самое пекло. Уже пять гробов обратно вернулось.

— Морпехи — это еще ладно, — отозвался другой, коротышка с прыщавой спиной. — Мой брат пишет, что в пехоте сейчас вообще мясорубка. Китайцы и северокорейцы прут волнами, патронов не хватает. Если попадешь в 7-ю дивизию — считай, заказывай место на Арлингтоне.

— Какой Арлингтон?? Это для генералов. Нашего брата там на 38-й параллели и прикопают.

Я молчал, слушая этот гул обреченных. В моей голове крутились совсем другие цифры: 150 тысяч тиража, 500 долларов за негативы Мэрилин, аренда офиса... Корея в этот список никак не вписывалась. У меня не было времени гнить в окопе под обстрелом корейцев, пока мой бизнес будут рвать на части стервятники из «Эсквайра».

Процедура медосмотра была унизительной и быстрой. Один врач, другой, постучали молоточком, послушали грудь стетоскопом, зачем то потрогали яйца и попросили покашлять.

Окулист, хирург, психиатр — все они работали как заведенные механизмы. Психиатр спросил, люблю ли я мальчиков и не снятся ли мне кошмары про коммунистов? Я ответил отрицательно на оба вопроса. В итоге на моем личном деле шлепнули жирный штамп: «Категория I - А. Годен к строевой службе без ограничений».

Одеваясь в тесном коридоре, я кожей чувствовал, как петля затягивается. Хреново. Надо что-то думать. Я вышел через черный ход, подальше от парадного крыльца, где толпились призывники. Рядом с курилкой, у заплеванной бетонной стены, стоял молодой армеец в отглаженной форме. Это был сержант Пит Стоун — по крайней мере так было написано на его бейджике. Это был тот самый администратор, который принимал мои документы в начале моего “забега”. Он выглядел скучающим, лениво выпуская дым из сигареты.

Я подошел, облокотился об перила.

— Ну что, боец? — Пит окинул меня ленивым взглядом. — По какой категории тебя признали?

— По высшей, А, — ответил я, отмахиваясь от клубов дыма, которые изверг из себя сержант — Полностью годен.

Пит хмыкнул, стряхивая пепел в урну. — А... Ну, поздравляю. Первая очередь на призыв. Жди «письмо счастья» от президента через неделю. Повестка придет быстро, мы сейчас план выполняем ударными темпами.

— И что дальше? — я старался, чтобы мой голос звучал максимально буднично.

— Дальше по стандарту, — Стоун начал загибать пальцы. — Присяга, автобус, лагерь Орд. Там восемь недель тебя будут учить отличать лево от право, чистить сортиры и стрелять из М1. Девяносто процентов шансов, что пойдешь в пехоту. Сейчас там дикий недокомплект, всех туда гребут, даже хромых. Ну и через пару месяцев — добро пожаловать в Корею. Рождество встретишь в Панчболе. В рядах славной 7-й пехотной дивизии. Или в Харбрейк Ридж. Там, говорят, получше — чуть поменьше стреляют, но зато ветер с Севера такой, что яйца к штанам примерзают.

Я медленно достал бумажник. Открыл его так, чтобы Пит видел пачку стодолларовых купюр — те самые «портреты Франклина», которые так любят во всем мире. Я начал неспешно их пересчитывать, шурша бумагой.

Стоун замер. Его взгляд приклеился к моим рукам. Он перестал дышать, а сигарета в его пальцах опасно накренилась.

— Послушай, Пит, — я вытащил одну купюру и покрутил ее в пальцах. — А если за меня попросит сам президент Франклин? Как за особо ценного члена общества, которому решительно нечего делать в Корее в это Рождество? У меня тут... бизнес горит. Сотрудники, инвестиции. Если я уеду, всё рухнет.

Пит сглотнул. Он нервно оглянулся на дверь призывного пункта, потом снова на мой бумажник. — Парень... Да я бы даже если захотел, не смог тебе помочь. Система под двойным контролем. У нас только по здоровью, броне от завода или по семейному положению откосить можно. Ты здоров как бык, холост, детей нет.

— А если три Франклина попросят сразу? — я добавил еще две бумажки, веером разложив их перед его лицом на перилах. — Неужели в списках нельзя... допустить досадную опечатку? Перепутать папки? Затерять дело в архиве на пару месяцев?

Стоун молчал секунд десять. Я видел, как в его голове идет борьба между уставом и желанием купить себе новый «Шевроле». — За пять президентов... — прошептал он, едва шевеля губами. — За пять сотен я могу перекинуть твою учетную карточку в квоту следующего года. Понимаешь? Формально ты останешься годен, но повестка придет только в январе. Может, в феврале, если в Вашингтоне будут долго тянуть с новыми списками. Рождество встретишь дома.

Я понимал, что пятьсот долларов — это большие деньги для сержанта-администратора. И он вполне может положить их себе в карман, а на меня наплевать. Надо было поднять ставки. Заинтересовать.

— Давай так, Пит, — я сложил купюры плотной трубочкой. — Пятьсот сейчас — и я гуляю до января. В феврале я приду сюда снова, к этому самому выходу, и отдам тебе еще тысячу, чтобы ты перекинул меня дальше — в март или апрель.

Я сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, и незаметно, профессиональным движением, которое оценил бы любой карманник, сунул свернутые деньги в накладной карман его полевой куртки.

Стоун вздрогнул, будто его ударило током. Он снова огляделся, его лицо приобрело какой-то землистый оттенок от адреналина.

— Ты сумасшедший, — пробормотал он, но рука его машинально накрыла карман, проверяя наличие «президентов». — Но ты мне нравишься. Видно делового человека.

Он быстро достал из кармана блокнот и огрызок карандаша. — Как фамилия?

— Кристофер Миллер.1930-го года рождения.

— Жду тебя в январе

Он быстро записал данные, захлопнул блокнот и, не говоря больше ни слова, почти бегом скрылся за дверью призывного пункта.