— Ого... — хрипло произнесла она, обдавая комнату ароматом вчерашнего бурбона. — У нас тут, я вижу, оргия продолжается по второму кругу?

Она не стала мешать, наоборот — я видел, как ее свободная рука скользнула к собственному паху. Глядя на нас, Долли начала методично ласкать себя, ее дыхание становилось всё чаще и громче.

Доведя Шерил до финиша, когда она впилась зубами в подушку, чтобы не перебудить все здание, я переключился на Долли. С ней мне хотелось жесткости. Я поставил ее раком, заставляя прогнуться в пояснице. Ее бедра ходили ходуном под моими руками. Я трахал ее мощно, глубоко, сопровождая каждый толчок звонким шлепком по ее мягким ягодицам. На бледной коже моментально расцветали розовые следы ладоней. Долли извивалась, кричала намного громче Шерил, ее голос вибрировал от восторга и боли.

В какой-то момент, на пике ритма, я вскинул голову и замер. Дверь в спальню была приоткрыта. В проеме, залитая золотистым утренним светом, стояла голая Сьюзен. Видимо, проснулась от криков Долли. Она стояла неподвижно, прижав ладони к губам, и во все глаза смотрела на наше побоище. Ее рот был смешно приоткрыт, а в расширенных зрачках отражалось всё то, что не печатают в воскресных газетах Канзаса.

Я поймал ее взгляд и коротко, приглашающе кивнул в сторону кровати. Сьюзен на мгновение замерла, ее лицо вспыхнуло пунцовым, она судорожно сглотнула и быстро покачала головой, пятясь назад в полумрак коридора.

Я не стал настаивать. Последним мощным рывком я излился на бедра Долли, чувствуя, как вместе с этим потоком из меня уходят остатки вчерашнего хмеля. Долли рухнула на матрас, тяжело дыша.

— Вы тут приберитесь — зевнул я, вставая и направляясь в душ — А я схожу за утренней прессой.

***

После душа, я втиснул ноги в тапочки, набросил шелковый халат прямо на голое тело, и побрел к лифту. Зеркало в кабине показало мне помятого, но вполне довольного жизнью господина с блеском в глазах.

Внизу, в вестибюле, царила гулкая тишина. Суббота. Редакция замерла, приходя в себя после вчерашнего штурма Голливуда. У массивных дверей на посту дежурил Лоренцо — один из парней Гвидо, здоровяк с лицом, вырубленным из гранита.

— Доброе утро, — я кивнул ему, стараясь не морщиться от резкого звука собственного голоса.

— Доброе утро, мистер Миллер. Ну и шуму вы вчера наделали, — он одобрительно ухмыльнулся, провожая меня взглядом. — Город только о вас и гудит.

— Мы в газетах?

— Я по радио слышал о “кроликах” на красной дорожке. Разврат и падение нравов

— Это еще не падение. Главное пике впереди.

Я вышел на крыльцо. Погода, решив поддержать мое похмельное настроение, испортилась. Яркое калифорнийское солнце позорно дезертировало, спрятавшись за плотными свинцовыми облаками, нагнавшими сырость с океана. Бульвар был пуст. В утро субботы Лос-Анджелес напоминал декорации к фильму, съемки которого внезапно отменили: ни машин, ни вечно спешащих клерков, только редкий мусор, гоняемый ветром по тротуару.

На стене здания красовался наш новенький почтовый ящик. Я открыл его ключом, и на меня буквально вывалилась кипа утренней прессы. Сверху лежала «Лос-Анджелес Миррор». Лим Грубинг не подвел — его материал вынесли на видное место в разделе светской хроники.

Я развернул газету, чувствуя, как типографская краска пачкает пальцы. Заголовок кричал: «ПАДЕНИЕ ГОЛЛИВУДА: КРОЛИКИ НА КРАСНОЙ ДОРОЖКЕ И ГНЕВ МАЙЕРА». Под ним красовалось фото: я, с тростью наперевес, и мои «зайки» в корсетах, чулках и с ушками, в окружении онемевших звезд. На заднем плане было отчетливо видно бледное, перекошенное лицо Луиса Майера.

Я жадно впился глазами в текст:

«...То, что произошло вчера у кинотеатра Граумана, нельзя назвать иначе как культурным землетрясением. Пока добропорядочные граждане ждали премьеры благородной драмы, некий Кристофер Миллер, именующий себя издателем журнала "Ловелас", превратил святыню кинематографа в филиал сомнительного кабаре. Его спутницы, облаченные в вызывающие черные корсеты и — боже, спаси наши души — кроличьи уши, продемонстрировали такой уровень дерзости, который заставил самого Луиса Б. Майера в спешке покинуть дорожку...»

Дальше Лим Грубинг расходился не на шутку:

«Миллер называет это "свободой". Мы же называем это прямым вызовом общественной морали. Если этот "Ловелас" хотя бы наполовину так же провокационен, как его живая реклама, то почтовым службам США пора готовить дополнительные склады для конфискации тиража.

Вот же сука! Я посмотрел выходные данные газеты с обратной стороны. Ага, корпорация Херста. Уильям начал войну.

«... Голливуд шокирован, но, признаемся честно, Голливуд заворожен. Кто этот авантюрист и к чему он ведет нашу молодежь?»

— Ну всё, — я почувствовал, как по спине пробежал холодок азарта. — Мы проснулись знаменитыми.

Я поднял глаза от газеты, собираясь вернуться в тепло здания, и замер.

С другого конца пустой улицы, от припаркованной машины, ко мне бежал человек. На нем был распахнутый, грязный плащ, полы которого хлопали по ногам, как крылья подбитой птицы. Мужчина покачивался, его заносило на поворотах, он спотыкался, но упорно сокращал дистанцию. Лицо было серым, заросшим густой, неопрятной щетиной.

Когда он подбежал на десяток шагов, я, похолодев, узнал его. Это был Коллинс - экс главный редактор Эсквайра. Сейчас он выглядел раздавленным неудачником, чью карьеру и жизнь я переехал своим Роадмастером. Да еще и пьяный - вон как его шатает.

— Миллер! — прокричал он, и в его голосе было столько ненависти, что воздух вокруг, казалось, зазвенел. — Подонок!

В его правой руке тускло блеснула сталь. Револьвер. Коллинс остановился, тяжело дыша, его рука ходила ходуном, но он упорно наводил ствол мне в грудь. Что делать? Бежать? Он выпустит мне пулю в спину. Черт, охранник в здании, на улице никого…

— Ты мне жизнь сломал — прохрипел Коллинс , и слезы потекли по его небритым щекам, оставляя грязные дорожки. — Из-за тебя я, меня… вышвырнули... Моя семья, моя репутация... Я убью тебя!

Я стоял на крыльце в своем нелепом шелковом халате, прижимая к животу стопку газет, возвещающих о моем триумфе. В нескольких метрах от меня человек, доведенный до безумия, собирался поставить в моей истории жирную точку.

— Послушайте, Коллинс... — начал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Но он не слушал. Безумие в его глазах вытеснило остатки разума. Его палец лег на спусковой крючок. Я замер, глядя прямо в черное отверстие ствола, видя, как медленно, почти торжественно, начинает свое движение курок.

Конец 2 тома.