Когда я распахнул двери, ведущие в главный холл казино, меня встретила волна паники. Звук сигнализации в закрытом пространстве казино превратился в невыносимую какофонию. Игроки, еще минуту назад чинно сидевшие за столами, теперь вскакивали, опрокидывая стулья. Огромный зал «Пустынной Розы» превратился в бурлящий котел.

Люди метались между игровыми автоматами, пытаясь найти выход. Кто-то бежал к главным дверям, кто-то — к служебным входам. Охранники пытались направить толпу, но их никто не слушал.

Я резко ввинтился в плотную толпу испуганных игроков, снял запотевшие очки и спрятал их в карман. Надвинул фуражку пониже на лоб и сразу стал частью этой многоликой массы, стремящейся прочь из здания.

Вместе с потоком людей я прошел сквозь массивные стеклянные двери и оказался на улице. Жар раскаленного асфальта Лас-Вегаса ударил мне в лицо, но после подвальной прохлады, он показался мне самым приятным ощущением в жизни. Я не оглядывался - просто шел вперед, растворяясь в суете города. Отскочил! Чудом…

***

Я шел по раскаленному тротуару Лас-Вегас-Стрип и адреналин, еще минуту назад гнавший меня вперед с силой реактивного двигателя, начал постепенно сменяться ледяной, расчетливой паранойей. Я знал этот город — за блеском неоновых огней здесь скрывались челюсти огромного механизма, который не прощал попыток вырвать у него кусок добычи. Красные фонари тревоги в «Пустынной Розе» всё еще стояли у меня перед глазами пульсирующими пятнами, а в ушах стояло шипение огнетушителя.

Сделав несколько резких поворотов, я углубился в кварталы, лежащие в стороне от главных казино. Здесь Лас-Вегас терял свой лоск, превращаясь в нагромождение пыльных стоянок, складов и дешевых закусочных для персонала. Я прошел три квартала на север, затем резко свернул на восток, сделав широкий крюк через территорию заправочной станции. В витринах закрытых лавок я ловил свое отражение: капитанский китель, который теперь казался мне мишенью, и эта чертова борода, ставшая невыносимо колючей под палящим солнцем Невады.

Я зашел в небольшое кафе «У Джо», из тех, где пахнет только пережаренным беконом и дешевым кофе. В конце зала сидело всего пару дальнобойщиков, уткнувшихся в свои тарелки. Юркнув в туалет, я запер дверь на засов и наконец позволил себе выдохнуть.

Достав из сумки джинсы и майку, я быстро переоделся, снял грим. Руки подрагивали, внутри поселился какой-то ледяной ком. Я лихорадочно тер лицо жестким бумажным полотенцем, пока кожа не стала пунцовой. Теперь из зеркала на меня смотрел прежний Кит — опознать не должны.

До отеля я добрался на такси, сразу юркнул в номер. Времени на сентиментальные прощания с “Розой” не было, я вывалил всё содержимое сейфа на кровать, быстро убрал пачки с долларами вниз сумки, завалил их своим бельем и запасными рубашками. Точно считать деньги времени не было, по приблизительным прикидкам Лас-Вегас принес мне тридцать шесть тысяч долларов. Может чуть меньше, если учесть те доллары, что остались на столе Пауланера. Но все-равно, феноменальная сумма!

Я захлопнул чемодан, застегнул молнию на сумке и бросил последний взгляд в зеркало. Надо успокоиться и улыбаться!

Спустившись на ресепшн, я отдал консьержу ключ, произнес:

— Командировка закончился раньше срока, съезжаю.

Расчет занял вечность. Я смотрел, как клерк медленно выписывает квитанцию, как он пересчитывает мелкие купюры сдачи, и внутри у меня всё сжималось от желания просто броситься к выходу. Но я стоял смирно, даже выдавил из себя короткую шутку о том, что Лас-Вегас — это город, который забирает больше, чем дает.

Наконец, такси мягко зашуршало шинами по асфальту, увозя меня прочь от отеля. До самого последнего опасался, что в лобби войдут полицейские, Пауланер с замотанной бинтами головой. Он укажет пальцем на меня, на руках застегнут тут же наручники…

Только в шумном и многолюдном аэропорту Лас-Вегаса под задорным названием “Маккарран” меня окончательно отпустило. Будто с груди сняли стокилограммовую плиту.

Я купил билет на ближайший рейс до Феникса, прошел регистрацию. Даже успел пообедать в кафешке в зоне вылета. Стоило мне оказаться в самолете, я сразу попросил у стюардессы подушку с пледом и мигом заснул. Даже не дождавшись взлета.

Феникс встретил меня сухим, выжигающим легкие жаром и пылью, которая, казалось, висела в воздухе вечно. После блеска и безумного ритма Лас-Вегаса этот город показался мне натуральной дырой, которая только-только начала примерять на себя одежку настоящего штатного центра. Маленький, сонный, с однообразными невысокими зданиями, Феникс совершенно не располагал к масштабным финансовым операциям.

Банков здесь было прискорбно мало, а те, что имелись, работали с той провинциальной подозрительностью, которая хуже любой профессиональной охраны. Здесь каждый знал каждого, и появление «капитана Пан Ам» вызывало слишком много ненужного интереса. Я действовал предельно осторожно, почти на цыпочках. И увы, улов оказался скромным — всего пять тысяч долларов. Для кого-то это было целое состояние, годовая зарплата инженера, но для моих амбициозных планов по созданию «LV Corp» это были лишь крохи. Я покинул Аризону без сожаления, чувствуя, как покалывание в кончиках пальцев рук — мой вечный внутренний метроном — требует движения дальше на восток.

Сан-Антонио оказался куда гостеприимнее. Город был побольше, в нем чувствовался старый испанский дух, перемешанный с техасской заносчивостью. Здесь мне удалось «поднять» шесть с половиной тысяч, ловко лавируя между девятью разными отделениями местных банков. Но Техас запомнился мне не деньгами, а местным родео, на которое я рискнул сходить в один из свободных вечеров.

Это было зрелище, пропитанное тестостероном, запахом навоза и жареной кукурузы. Мужчины здесь выглядели так, словно их отлили из бронзы прямо в их огромных стетсоновских шляпах. Но по-настоящему меня впечатлили женщины. В них не было той хрупкой, почти фарфоровой кукольности, которую я наблюдал в Лас-Вегасе и Лос-Анджелесе. Техасские леди сидели на трибунах в облегающих джинсах, подчеркивающих крепкие, налитые силой бедра, и в клетчатых рубашках с закатанными рукавами. Многие обнажали пупок хитро завязывая полы в узел. В их загорелых лицах и уверенных движениях было что-то первобытное, притягательное — смесь грации наездницы и готовности в любой момент усмирить дикого быка. Они смеялись громко, пили пиво из жестяных банок и смотрели на мир с тем вызовом, который я так ценил. В их взглядах не было покорности, только чистая энергия жизни.

Третий пункт на моей “макулатурной” карте - Хьюстон - стал настоящей финансовой победой этого турне. Город нефтяников встретил меня лесом буровых вышек, уходящих за горизонт, и тяжелым запахом нефти, который здесь называли «запахом денег». Вдоль Хьюстонского судоходного канала стояли исполинские танкеры, а улицы были забиты дорогими «Кадиллаками» бизнесменов и побитыми жизнью пикапами работяг.

Здесь я собрал двенадцать тысяч — ровно столько, сколько дали мне Феникс и Сан-Антонио вместе взятые. Но даже этот куш не шел в сравнение с Вегасом. Хьюстон был жестким городом. Здесь лоск нефтяных королей в костюмах-тройках резко обрывался на пороге баров, где «рэднеки» устраивали такие побоища, что щепки от мебели летели на улицу. Полиции в городе было много, и действовали они без сантиментов: дубинки в ход шли раньше, чем предъявлялись обвинения.

Урок Пауланера я выучил на «отлично». В Хьюстоне я снова превратился в тень. Никаких обналичиваний в отелях, где я жил. Никаких лишних разговоров с персоналом. Я чувствовал себя сапером на минном поле: один неверный шаг — и жесткие хьюстонские копы быстро объяснят мне разницу между «капитаном» и «заключенным».

По утрам в кафе, за чашкой крепкого кофе, я погружался в газеты. К моему удивлению, американская пресса с каким-то мазохистским упоением освещала не только гонку Эйзенхауэра и Стивенсона, но и 19-й съезд КПСС, проходивший за океаном. Заголовки кричали о том, что Сталин укрепил свою и без того абсолютную власть, введя новых сторонников в Политбюро.