Ресторан отеля «Плаза» в 1952 году — это не просто заведение общепита, это храм старых денег, консервативного пафоса и хрустальных люстр, которые, казалось, звенели тут от собственного величия. Метрдотель, двигавшийся с грацией забальзамированного египетского фараона, вел нас через зал. Пианист на сцене перебирал клавиши, извлекая из них что-то классическое и усыпляющее, идеально подходящее под звон дорогого фарфора и приглушенный ропот голливудский элиты.

Нас проводили в отдельный кабинет. Тяжелые портьеры отсекли шум общего зала, мы с Китти сели за стол, переглянулись.

— Мистер Брэдли задерживается на несколько минут, — торжественно провозгласил метрдотель, едва заметно склонив голову. — Прошу вас, располагайтесь. Официант сейчас подойдет.

Он исчез, а его место тут же занял молодой человек в идеально накрахмаленной сорочке.

— Желаете аперитив? — поинтересовался он, раскрывая перед нами кожаные папки меню.

— Два джина с тоником, — распорядился я. — И побольше льда.

Когда официант удалился, я поймал на себе взгляд Китти. Она разглядывала меня так, словно видела впервые или пыталась найти изъян в картине старого мастера.

— Что не так? — я поправил манжеты. — Галстук криво?

— Нет, Кит, всё так. Выглядишь шикарно. Костюм сидит идеально, фасон отличный… — она замялась. — Но ты очень уж молод. Это так бросается в глаза здесь, в «Плазе». Среди этих седых львов ты кажешься дерзким котенком, который стащил у папы выходной пиджак.

Я вздохнул. Она была права. Моя вторая жизнь в этом молодом, пышущем здоровьем теле имела побочный эффект: в бизнесе молодость часто путали с неопытностью. А мне нужно было, чтобы меня боялись и уважали, а не хотели потрепать по щеке.

— Согласен. Надо менять имидж, — кивнул я, принимая бокал с джином.

— Как? — Китти чуть не поперхнулась своим напитком. — Только не вздумай красить волосы!

— Нет, это дешево. Во-первых, я отпущу усы. Аккуратные, в стиле Кларка Гейбла или молодого Говарда Хьюза. Это добавит мне лет пять и налет опасного аристократизма. А во-вторых… мне нужен специальный образ для светских мероприятий. Униформа короля вечеринок.

Китти подалась вперед, заинтригованная.

— Какой именно?

Я прикрыл глаза, вызывая в памяти образ Хефнера. Трубка, капитанская фуражка, шелковые пижамы… Нет, не пойдет. Травить себя табаком? Глупо. Жизнь слишком коротка, а рак легких в пятидесятых лечат разве что молитвами и морфием. Я собираюсь беречь это тело. Фуражка? Смешно. Без яхты в пятьдесят футов это выглядит как карнавальный костюм. Пижамы — вообще дно, одежда для престарелых сибаритов.

Я отпил джин, чувствуя, как холодная горечь бодрит сознание.

— Как тебе такой вариант: смокинг из тончайшего черного шелка на голое тело? С глубоким, вызывающим вырезом на груди.

Китти замерла с бокалом у губ. Её глаза округлились.

— Ты сейчас серьезно?!

— Абсолютно. Плюс одна серьга в левом ухе. Крупный красный агат в золоте. И трость из черного дерева с таким же навершием.

— Кит, это… это вызывающе. Это почти непристойно! — прошептала она, но я видел, как в её глазах вспыхнул огонек азарта.

— Именно! Мне нужно выделиться. Поверь, скоро меня начнут приглашать на телевидение, а за ним — будущее. Там все серые. Все в одинаковых костюмах «три полоски», в скучных бабочках. А я буду пятном цвета и стиля. Представь: я засучиваю рукава смокинга — не просто закатываю, а собираю их на предплечьях в аккуратную «гармошку», фиксируя потайными швами. Оголенные руки, узкий золотой браслет на запястье. А на груди — серебряные цепи с необычными символами. Иероглифы, древние знаки… Никто не поймет, что это, но все будут обсуждать.

Китти покачала головой, в её голосе послышались нотки протеста:

— Это… Кит, ты будешь выглядить как сутенер из Уоттс! Тебе только мехов не хватает для полной картины. Тебя же сожрут живьем консерваторы.

— Подавятся, — усмехнулся я. — Главное, чтобы люди не могли отвести глаз.

Дверь кабинета распахнулась, в комнату вошел человек-гора. Крупный, грузный, с иссиня-черными волосами, зачесанными назад, и массивным носом, который, казалось, шел впереди своего хозяина. В зубах у него торчала огромная, дымящаяся сигара, окутывая его облаком едкого дыма.

— Я Хью Брэдли — прогремел он, протягивая руку. Я с большим усилием сдержал улыбку. Надо же… Тезка Хефнера. Снова знак судьбы?

Человек-гора оказался с манерами, поцеловал руку Китти. Я ее представил, мы расселись.

Брэдли царил за столом. Он тут же подозвал официанта, и, не заглядывая в меню, начал сыпать заказами:

— Так, мне стейк из мраморной говядины прожарки «велдан», дюжину устриц, картофель по-лионски и бутылку вашего лучшего бурбона. К нему лед в отдельной посуде с щипцами.

Мы тоже сделали заказ, сигара перекочевала в угол рта Хью. Он повернулся ко мне, прищурив маленькие, умные глазки-щелочки.

— Значит, это вы — тот самый молодой наглец, который решил перевернуть рынок? Вижу у вас там папку. Это и есть макет нового «шедевра»? Давайте гляну, пока эти улитки на кухне раскачиваются.

Я молча пододвинул ему тяжелую кожаную папку.

Хью выпустил струю дыма, откинулся назад и открыл первую страницу. На него взглянула Мэрилин. Томная, сияющая, в том самом легендарном красном бархате, который мы добыли с таким трудом.

Раздался странный звук. Рот Брэдли непроизвольно открылся, и тяжелая сигара, выпав, приземлилась прямо ему на колено.

— Черт! — он подскочил, стряхнул пепел, подхватил сигару и бросил её в хрустальную пепельницу. Но взгляда от обложки не отвел.

Он начал листать. Быстро, почти лихорадочно.

— Поверить не могу… — бормотал он под нос. — Вы это… вы серьезно это собираетесь издавать?! Да вас на лоскуты порежут! Национальная организация за пристойную литературу сожрет вас на завтрак. Комитеты порядочности в каждом штате выстроятся в очередь, чтобы впаять вам иск. Вы хоть понимаете, что это?

Он вскинул макет над головой, тряся им перед моим носом.

— А Мэрилин в курсе? Она же вас засудит до седьмого колена!

— Внизу папки — спокойно сказал я. — Лежит договор с ней и официальная переуступка прав от фотографа Тома Келли. Всё чисто. Комар носа не подточит.

Брэдли впился глазами в юридические документы. Его пальцы, толстые, как сардельки, быстро пробежали по строчкам.

— Да… — он тяжело выдохнул, и в этом выдохе было пополам страха и восхищения. — Давненько я такой бомбы в прессе не видел. Глазам не верю. Вы либо гении, либо самоубийцы.

— Мистер Брэдли, — подала голос Китти, чей тон стал мягким, но деловым, — Продавать такое — риск, мы это понимаем. Но подумайте о цифрах. Мистер Миллер планирует поставить цену в пятьдесят центов за номер.

— Пятьдесят центов?! — Брэдли едва не поперхнулся. — За журнал?! Да «Лайф» стоит в два раза меньше!

— Наш тираж — сто пятьдесят тысяч, — продолжал я, не меняя тона давить на Брэдли. — Вашими чистыми, Хью, выйдет двадцать пять кусков только с одного номера. Это чистая маржа дистрибьютора. А второй номер уже в работе. Еще двадцать пять. Сколько набегает за год?

— Плюс ваш вступительный взнос за право распространения — десять тысяч долларов, — тихо добавила Китти, глядя ему прямо в глаза.

Брэдли замолчал, начал листать макет, вчитываться в статьи. В кабинете повисла тяжелая пауза. Сумма в триста штук за год говорила сама за себя.

— Сто пятьдесят тысяч копий… — наконец, покачал головой он. — Вы серьезно собираетесь первым же номером побить рекорды «Лайфа» и «Эсквайра»? И что потом? Эти деньги раздавать по судебным искам? А если мои ларьки в штатах будут жечь эти долбанные комитеты нравственности? Вы понимаете, что в Бостоне или Чикаго за такое могут просто закрыть точку?

Я видел, как он торгуется. Его шок сменился жадностью, а жадность — осторожностью.

В этот момент официанты начали приносить еду. На столе появились устрицы на льду, исходящий паром стейк, нежная спаржа и запотевший графин с виски. Брэдли тут же наполнил стакан, залил его в себя одним глотком. Даже не дождавшись льда и не произнося тостов. Мощно он так бухает…