С одной стороны — Китти и Полли, статные и уверенные. С другой — три «зайки».

— Снимайте! — скомандовал я.

Плащи и пальто упали на руки Полли. И в этот момент Голливуд на секунду онемел. Три девушки в черных обтягивающих корсетах, в чулках и с кроличьими ушками на головах возникли посреди чопорной толпы, как пришельцы с другой планеты.

Шок длился мгновение, а затем началось безумие.

— Сюда! Посмотрите направо! Кто вы?! — кричали репортеры.

Давка стала невообразимой. Вспышки слились в один сплошной белый шум. Мы начали движение по красной дорожке. Я шел медленно, с достоинством, чувствуя, как мир вокруг нас трещит по швам.

В первом ряду за ограждением я вдруг увидел знакомую физиономию. Берни! Мой “папарацци” работал как одержимый, щелкая затвором с такой скоростью, что казалось, у него в руках пулемет. Он поймал мой взгляд и едва заметно кивнул.

Рядом с ним толпились сотрудники издательства, блондинки Ларри. Те так и вовсе пооткрывали рты, не будучи в состоянии отвести взгляд. Впрочем, как и все присутствующие. Мы точно стали сенсацией №1 на этой премьере.

Я шел по этой дорожке и понимал: завтра утром Лос-Анджелес проснется другим. Завтра все будут говорить о «Ловеласе». Островский был прав — жить надо так, чтобы не было обидно. И мне сейчас было чертовски необидно.

***

Вспышки фотоаппаратов перед глазами слились в одну сплошную белую пелену. Я чувствовал, как Сью и Шерил прижимаются ко мне, они покрылись гусиной кожей от холода. Надо ускориться. Иначе они просто простынут. Толпа за ограждением ревела, требуя “продолжения банкета”. Я понимал, что если ты бросаешь Голливуду вызов, ты должен дать ему имя, иначе тебя просто назовут «сумасшедшим со шлюхами».

Я понял: момент настал. Нужно легитимизировать этот хаос.

Выбрав самого шумного репортера — парня с всклокоченными волосами и блокнотом, который едва не переваливался через перила, — я сделал широкий шаг к нему.

— Эй, парень! Полегче, ты же блокнот слюной зальешь! — крикнул я, ослепительно улыбаясь в объектив его соседа-фотографа.

— Лим Грубинг, «Лос-Анджелес Миррор»! — проорал он в ответ, тыча в мою сторону карандашом. — Что это за чертовщина, мистер?! Кто вы такие? Это протест? Против чего?

— Это будущее, Лим! — я приобнял девушек покрепче, выставляя их декольте на показ камерам. — Запоминай имена: это Сьюзен, это Долли, а это Шерил. А я — Кристофер Миллер. И то, что ты видишь — не чертовщина, а перфоманс в поддержку главного события этого года. Мы запускаем «Ловелас»! Новый журнал для мужчин, которые не боятся признаться себе в том, что они самцы.

— Журнал? — Лим лихорадочно строчил. — Вы хотите сказать, что на страницах будет... это?

— На страницах будет свобода, Лим. Красота без купюр и жизнь без лицемерия.

Вспышки участились. Я кожей чувствовал, как завтрашние заголовки таблоидов уже верстаются в типографиях. «Разврат на дорожке», «Скандал в Граумане». Превосходно. Прогреем рынок перед выходом первого номера.

Но тут общественная мораль, словно почувствовав угрозу, решила нанести ответный удар.

Визг шин заставил толпу на мгновение притихнуть. К самому входу, беспардонно расталкивая зевак гудком, подкатил ослепительно-черный, бесконечно длинный лимузин.

Я увидел, что режиссер Ричард Торп вдруг побелел. Его лицо приобрело оттенок подсохшего известняка. Он буквально бросился к двери лимузина, едва не споткнувшись о край ковра.

Из чрева машины, тяжело отдуваясь, вышел грузный человек. Лысина, очки в роговой оправе, дорогой, но скучный смокинг. Он источал власть и тяжелый, как могильная плита, консерватизм.

— Боже мой... — выдохнул рядом Лим, и его голос заметно дрогнул. — Это же Луис Майер! Владелец Metro-Goldwyn-Mayer. Хозяин этого праздника. Ну всё, мистер Миллер, сейчас начнется...

— А что будет? — я перехватил трость поудобнее, наблюдая за приближением «хозяина».

— Луис — святее Папы Римского! — зашептал репортер. — Он актрис со студии вышвыривает, если юбка на ладонь выше колена. Он верующий христианин, оплот морали! “Хозяин” вас сейчас в порошок сотрет и им почистит Голливудский бульвар. Чтобы звезды ярче светили.

Майер замер, увидев нашу группу. Его взгляд за стеклами очков стал колючим. Он что-то резко, сквозь зубы, спросил у Торпа. Бедный Ричард замахал руками, начал оправдываться, тыча пальцем в нашу сторону.

Луис, не дослушав, двинулся прямо на нас. Его походка напоминала движение танка — медленно, неумолимо, сокрушительно. Репортеры за оградой затаили дыхание, вытянув диктофоны и микрофоны, как копья.

— Что это за безумная клоунада?! — Глас Майера прозвучал как гром среди ясного неба. Он остановился в трех шагах от меня, брызжа слюной от негодования. — Торп! Кто пустил этих шлюх на мою дорожку?! Это премьера серьезного кино, а не вертеп в Содоме!

Он обернулся к свите, которая семенила за ним:

— Позовите охрану! Вышвырните этого проходимца и его девок вон! Немедленно!

Я уже открыл рот, чтобы ответить что-то едкое — в конце концов, мне терять было нечего, — как вдруг из толпы, мягко раздвинув плечи свиты, вышла Полли Адлер.

Она пристально посмотрела на Майера, с такой невозмутимостью, даже превосходством, будто он был нашкодившим школьником, а не величайшим магнатом киноиндустрии.

— Не слишком ли грубо, Лазарь? — негромко, но отчетливо произнесла она.

Майер осекся. Его челюсть слегка отвисла. Он уставился на Полли, и я увидел нечто невероятное: великий и ужасный Луис Майер отшатнулся будто тут появилось привидение. Его очки моментально запотели, задергалась бровь.

— Сейчас же извинись! — добавила Полли, сложив руки на груди.

Тишина на дорожке стала звенящей. Даже фотографы забыли нажать на спуск.

Майер замер. Его лицо сменило спектр цветов от пунцового до землисто-серого. Он нервно вытер очки платком, не глядя никому в глаза.

— Ай эм... соу сорри, — пробормотал он так тихо, что услышали только мы. — Ошибся. Нервы. Ричард, пошли в зал.

И «хозяин Голливуда», бочком, стараясь казаться как можно меньше, начал протискиваться мимо нас к кинотеатру. И тут я решил его добить. Преградил тростью проход, произнес:

— Лазарь, не держи зла! Я очень надеюсь, что мы станем друзьями!

Майер не ответил, дождался, когда я уберу трость и уже почти бегом скрылся в дверях кинотеатра, увлекая за собой онемевшую свиту.

Я посмотрел на Полли. Она лишь едва заметно подмигнула мне.

— Кит, — прошептал Лим Грубинг, чьи глаза теперь походили на блюдца. — Ты кто вообще такой, если твои друзья заставляют Майера заикаться?

Я усмехнулся, поудобнее перехватил трость с красным агатом и посмотрел в объектив самой большой камеры.

— Я же сказал тебе, Лим. Я — «Ловелас». И это — только начало!

Мы двинулись внутрь, и вспышки за спиной продолжали неистово полыхать, возвещая о наступлении новой эры.

В лобби кинотеатра «Грауман» пахло дорогим парфюмом и… потом. Слишком много людей сюда набилось. Духота - неимоверная.

Я перехватил Полли за локоть, отводя чуть в сторону от толпы.

— Полли, что это сейчас было? — вполголоса спросил я, кивнув назад. — Почему «Лазарь»? И почему он выглядел так, будто увидел привидение с своими налоговыми декларациями?

Адлер поправила очки, её взгляд на мгновение стал жестким и холодным.

— Потому что он Лазарь Меир, Кит. Он из России, — тихо ответила она. — Из Минской губернии. В Голливуде он строит из себя оплот христианской морали, но, когда прилетал в Нью-Йорк… скажем так, он был частым гостем в моих заведениях.

Она сделала паузу, и я увидел в её глазах тень старой, глубоко запрятанной брезгливости.

— Человек он — дерьмо полное. Любил помучить девочек. Не в смысле «страсти», а просто… любил причинять боль. Каждая, кого он выбирал, на следующее утро была в синяках. Он платил за это вдвойне. Он знает, что у меня отличная память, а его репутация «святоши» — это полная херня. Если не сказать грубее.