— Рассказывай. Я люблю твои сказки. Они всегда похожи на правду.

— Жил-был человек. Далеко отсюда. Не в пространстве, а во времени. В будущем. Там люди летали к звездам, лечили рак одной таблеткой и не знали, что такое голод.

Аля прижалась к нему крепче.

— Хорошее место. Коммунизм?

— Вроде того. Но этот человек… Он был там ужасно одинок. Вокруг были умные машины, счастливые лица, но поговорить было не с кем. Душа у него болела. Тоска была такая, хоть волком вой на их искусственные луны.

— И что он сделал?

— Он сбежал. Прыгнул в прошлое. В темное, холодное, страшное время. Туда, где война, где страх, где предательства.

— Сумасшедший, — прошептала Аля. — Зачем?

— Чтобы найти Её. Он знал, что Она живет здесь. Он видел её на старой выцветшей фотографии в архиве. Женщину с глазами, в которых отражается небо. И он решил: лучше один день с ней в аду, чем вечность в раю без неё.

Они остановились. Владимир смотрел ей в глаза, блестевшие в полумраке.

— И он нашел её?

— Нашел. Она была сиротой. У неё никого не было. Но когда она обнимала его, он чувствовал себя бессмертным. Он понял, что не прогадал. Потому что рай — это не где тепло и сыто. Рай — это где тебя понимают без слов.

Аля провела пальцем по его губам. В её взгляде было странное выражение — смесь догадки, веры и бесконечной нежности.

— Значит, он счастлив? Этот человек из будущего?

— Счастлив. Пока она рядом.

— Она никуда не денется, — серьезно сказала Аля. — Она же сирота. Куда ей идти с собственного острова?

Она потянула его за руку.

— Пойдем. Свечи догорели.

Они прошли в спальню на цыпочках. В углу, в кроватке, тихо посапывал Юра, раскинув ручки. Владимир на секунду задержался, поправил одеяльце. Сын. Частичка его и Али. Маленький якорь, который держал его в этом времени крепче любых цепей.

В спальне горела только зеленая лампа на столе, прикрытая газетой, чтобы свет не бил в глаза.

Аля расстегнула молнию на платье. Вишневый шелк скользнул вниз, открывая белизну плеч и спины. Она осталась в простой сорочке.

Владимир подошел к ней. Он не чувствовал никакой похоти, только огромную, затапливающую нежность.

Они легли под теплое ватное одеяло. Кровать скрипнула, и они оба замерли, прислушиваясь к дыханию сына. Юра завозился, но не проснулся.

— Тихо… — шепнула Аля, прижимаясь к нему всем телом.

В этой ночи не было места громким словам и резким движениям. Их близость была похожа на разговор шепотом. Медленные, осторожные касания. Поцелуи, в которых было больше благодарности, чем страсти.

Они словно лечили друг друга. Аля забирала его боль, его страх, его вину. Владимир отдавал ей свою силу, свою уверенность, свою память о будущем, где всё будет хорошо.

— Я люблю тебя, — беззвучно, одними губами произнес он, глядя в её лицо, освещенное зеленым светом лампы.

— Я знаю, — так же беззвучно ответила она. — Спи. Ты дома.

Когда она уснула, положив голову ему на плечо, Владимир еще долго лежал с открытыми глазами. Он слушал дыхание жены и сына. Слушал, как за окном воет ветер в проводах.

1949 год. Страшное время. Время, когда ломают хребты и души. Но здесь, на этом диване, под старым одеялом, было место, где время не имело власти.

Он осторожно высвободил руку. Дотянулся до тумбочки, где лежал его блокнот. Взял карандаш.

В тусклом свете, пробивающемся сквозь газету на абажуре, он написал:

*'24 декабря 1949 года.*

*Я думал, что пришел сюда менять историю. Спасать мир. Глупец. Я пришел сюда, чтобы она спасла меня.*

*Сегодня я понял главное: у человека не может быть великой цели, если ему некуда возвращаться вечером. Моя цель спит рядом. Моя цель сопит в кроватке.*

*И ради них я буду врать, буду изворачиваться, буду снимать «сталь» и хвалить партию. Я стану хамелеоном. Но внутри, под кожей, я останусь тем, кого она любит.*

*Альберт исчез. Есть только Владимир. И он счастлив'.*

Он положил блокнот. Выключил лампу.

Темнота стала мягкой и уютной. Владимир обнял жену, вдохнул запах её волос и закрыл глаза. Завтра будет новый бой. Но сегодня он был в крепости. И комендант этой крепости — хрупкая женщина в вишневом платье — только что выдала ему мандат на жизнь.

Утро прокралось в комнату не серым, казенным светом, а редким для московского декабря золотистым лучом, который, пробившись сквозь морозный узор на стекле, упал прямо на подушку.

Владимир проснулся первым. И сразу почувствовал это: тяжесть, давившая на плечи последние месяцы, исчезла. Словно ночной разговор, слезы и нежность Али выжгли весь шлак, оставив внутри только чистую, звонкую сталь. Он был полон сил. Той особой, злой и веселой мужской энергии, которая требует действия.

Он повернул голову. Аля спала рядом, разметавшись, одна рука свесилась с кровати, лямка сорочки сползла, обнажая плечо. В утреннем свете её кожа казалась полупрозрачной, светящейся изнутри.

Владимир приподнялся на локте. Он смотрел на неё, как смотрит голодный на хлеб, как смотрит спасенный на берег.

Он наклонился и коснулся губами её плеча. Едва ощутимо, самым краем губ. Она во сне повела плечом, сладко вздохнула, но не проснулась.

Тогда он поцеловал её в ямку за ухом — там, где еще жил запах «Красной Москвы» и её собственной теплой сонной кожи.

Аля открыла глаза. В них не было испуга или непонимания. В них сразу плеснулась узнавание и ответная нежность. Она улыбнулась — лениво, по-кошачьи.

— Ты чего?.. — одними губами спросила она.

Вместо ответа Владимир накрыл её рот своим поцелуем. Это был не утренний «дежурный» поцелуй. Он целовал её жадно, глубоко, с какой-то отчаянной ненасытностью, словно хотел выпить её дыхание до дна. Он пил её, как воду после долгого перехода через пустыню, не в силах оторваться.

Его руки, широкие, сильные руки, которые вчера еще дрожали от нервного напряжения, теперь двигались уверенно и властно. Пальцы скользнули под тонкую ткань сорочки, оглаживая бедро, талию, поднимаясь выше, к груди. Он касался её так, словно видел впервые. Словно изучал карту новой, неизведанной земли, которую нужно срочно, немедленно присвоить.

Аля выгнулась ему навстречу, её пальцы зарылись в его волосы. У неё вырвался стон, но Владимир тут же накрыл её губы ладонью.

— Тсс… — прошептал он ей прямо в ухо, опаляя горячим дыханием. — Карапуз…