Это был удар ниже пояса, но он сработал. Большаков побагровел, схватил ручку с золотым пером и размашисто, почти рвя бумагу, поставил подпись.

— Забирай! — он швырнул документы через стол. — Рогов пусть занимается логистикой. И молись, Леманский. Молись, чтобы твой фильм действительно понравился Хозяину. Иначе мы все поедем лес валить. Вместе с твоими немцами.

— Спасибо.

Владимир забрал бумаги. Его руки не дрожали, но сердце билось где-то в горле.

— И еще, — буркнул Большаков вдогонку. — Платье.

— Что?

— В фильме. Платье синее. Красиво придумано. Жены членов Политбюро обрыдаются. Молодец.

Общежитие киностудии на ВДНХ мало чем отличалось от барака на Урале, разве что тараканы здесь были столичные, откормленные. Комната Степана, однако, преобразилась.

Это было уже не временное пристанище одинокого волка. Это было Гнездо.

Степан мыл полы. Он драил старый паркет с таким усердием, словно хотел стереть с него саму память о прошлых жильцах. На окнах висели веселые ситцевые занавески в цветочек — подарок Али. На столе лежала скатерть. В углу, за ширмой, стояла маленькая раскладушка, которую Степан раздобыл для Ганса.

— Степа, ты дырку протрешь, — улыбнулся Владимир, входя в комнату.

Степан выпрямился, вытирая пот со лба. Он был в майке, мышцы бугрились под кожей.

— Чистота — залог здоровья, — буркнул он. — Гансу пылью дышать вредно. Ну что? Как там?

— Подписал. — Владимир показал папку. — Рогов уже отправил шифровку в Берлин. Ближайшим бортом военно-транспортной авиации. Обратным рейсом. Они вывозят оттуда семьи офицеров, и наших впихнули.

Степан сел на табуретку. Ноги его не держали.

— Когда?

— Ждем погоды. День-два.

Степан закрыл лицо руками.

— Господи… Неужели? Володя, я ведь не верил. Думал — обманут.

— Система любит победы, Степа. Мы дали ей победу, она дала нам кость. Всё честно. Собирайся. Нам надо в магазин.

— Зачем? Продукты я купил. Тушенка есть, сгущенка…

— Не за продуктами. За платьем.

Степан поднял голову.

— За каким платьем?

— За синим. Как газ в горелке. Ты обещал. Не в кино, Степа. В жизни. Сценарий должен стать реальностью, иначе грош нам цена как творцам.

Поход в ГУМ стал отдельным приключением. Главный универмаг страны поражал величием и пустотой прилавков. Роскошь здесь соседствовала с дефицитом. Но Владимир, используя свои связи и обаяние (а также немного денег из гонорара за сценарий), нашел нужную секцию.

«Трофейные товары».

Здесь пахло французскими духами и дорогой кожей. Продавщица, надменная дама с ниткой жемчуга, смерила Степана в его простой куртке презрительным взглядом.

— Вам чего, гражданин? Кирзовые сапоги в другом отделе.

— Мне платье, — хрипло сказал Степан. — Женское. Размер… — он показал руками в воздухе силуэт Хильды. — Тонкая она. Как тростинка.

— Размер 44, — перевел Владимир. — И нам нужно синее. Шелк. Самое лучшее, что у вас есть.

Продавщица хмыкнула, но полезла под прилавок. Видимо, уверенность в голосе Леманского подействовала.

Она выложила на прилавок чудо.

Это было платье цвета парижской ночи. Глубокий, насыщенный ультрамарин. Натуральный шелк, который тек в руках как вода.

Степан коснулся ткани своими грубыми, мозолистыми пальцами. Он боялся сделать зацепку.

— Оно… — выдохнул он. — Точно оно. Сколько?

Продавщица назвала цену. Сумма была астрономической. Это была зарплата инженера за три месяца.

Степан молча полез во внутренний карман. Он достал пачку денег — все, что заработал на Урале, все суточные, все «премиальные». Он не считал. Он просто выложил все купюры на стекло.

— Хватит?

Продавщица пересчитала, удивленно подняла брови.

— Хватит. Еще и на чулки останется.

— Давайте чулки. И туфли. И… что там еще женщинам надо?

Они вышли из ГУМа с огромной коробкой, перевязанной лентой. Степан шел по Красной площади, прижимая эту коробку к груди, как драгоценность, и улыбался так, что прохожие оборачивались.

Потом началось ожидание. Самое страшное время.

Берлин был закрыт плотной пробкой блокады. Самолеты летали по воздушному коридору, но погода в ноябре испортилась. Туманы, обледенение. Рейсы откладывали один за другим.

Степан не находил себе места. Он дежурил у телефона на вахте общежития, пугая вахтершу своим мрачным видом. Он не спал, курил папиросу за папиросой.

Владимир приезжал к нему каждый вечер. Они сидели в комнате, пили чай и молчали. Говорить было не о чем. Все слова застряли в горле.

— А вдруг собьют? — спросил однажды Степан, глядя в темное окно. — Вдруг провокация? Там же американцы рядом летают.

— Не собьют, — уверенно говорил Владимир, хотя сам холодел от этой мысли. — Наши асы летают. Они Берлин брали, они и вывезут.

Звонок раздался в три часа ночи.

Степан схватил трубку раньше, чем она успела дзинькнуть второй раз.

— Да!

Голос Рогова в трубке был уставшим, но довольным.

— Кривошеев? Танцуй, медведь. Сели. Чкаловский. Борт 24. Сейчас их пересаживают в автобус до Белорусского. Через час будут.

Степан выронил трубку. Она повисла на проводе, раскачиваясь маятником.

— Прилетели… — прошептал он. — Володя, прилетели!

Белорусский вокзал в ту ночь был похож на декорацию к фильму о конце света и его начале одновременно. Мороз минус двадцать. Клубы пара от паровозов застилали перроны, превращая людей в призраков. Толпы встречающих, мешочники, военные, милиция.

Степан стоял у края перрона, куда должен был прийти автобус с аэродрома. Он был в новом пальто, которое заставил его купить Владимир, но без шапки. Он забыл её в общежитии. Его волосы, уже тронутые сединой, покрылись инеем. В руках он держал букет каких-то жалких, замороженных хризантем, купленных у спекулянтки за бешеные деньги.

Владимир стоял рядом, держа наготове термос с горячим чаем.

— Вон они! — крикнул кто-то.