Когда открыли заслонку и из печи хлынул поток света, он ударил в стальные листы. Те, как гигантские рефлекторы, перенаправили лучи, залив площадку мягким, вибрирующим, живым светом.

— Гениально… — прошептал Владимир, глядя в видоискатель.

В кадре лицо Белова (теперь уже Иванова) светилось. В его глазах плясали тысячи огненных зайчиков. Пот на лбу сиял как бриллиантовая россыпь.

Степан работал как одержимый. Он лез с тяжелой камерой туда, куда рабочие боялись подходить в защитных костюмах.

— Ближе! — рычал он сам себе. — Еще ближе! Мне нужна фактура! Мне нужно, чтобы зритель жар почувствовал!

Он стоял у самого желоба, по которому текла огненная река. Ватник на нем начал дымиться. Владимир подскочил сзади, схватил оператора за пояс, удерживая его от падения.

— Степа, сгоришь! Оптика поплавится!

— Не поплавится! Это немецкое стекло, оно закаленное! Держи меня, Володя! Держи крепче!

Степан снимал искры. Они летели прямо в объектив, оставляя на пленке трассеры, похожие на рождение галактик. Он снимал кипение стали, её живую, маслянистую плоть.

Он снимал не для Сталина и не для Большакова. Он снимал для Хильды. Он хотел показать ей этот огонь. Показать, что он, Степан, прошел через этот ад и очистился.

— Снято! — выдохнул он, отваливаясь назад, в безопасную зону.

Лицо оператора было красным, брови опалены, но он улыбался счастливой, безумной улыбкой.

— Есть кадр, Володя. Есть. Это космос.

Кульминацией съемок должна была стать сцена аварии. По сценарию (новому, написанному Владимиром) прогорал свод печи, и герой бросался устранять прорыв.

Готовились тщательно. Пиротехники заложили дымовые шашки, подготовили безопасный огонь.

Но у стихии были свои планы.

В самый разгар дубля, когда Белов изображал героические усилия, что-то пошло не так по-настоящему. Старая печь, работавшая на износ всю войну, не выдержала форсированного режима.

Раздался хлопок, похожий на пушечный выстрел. Из летки, откуда выпускали металл, вырвался неконтролируемый сноп пламени и брызг. Жидкий металл плеснул через край желоба, потек на пол, пожирая кабели и деревянные настилы.

— Авария! — заорал дядя Миша. — Уходи! Все назад!

Началась паника. Осветители бросили приборы и побежали. Людмила на кране завизжала.

Белов застыл. Он стоял ближе всех к прорыву. По сценарию он должен был хватать инструмент. Но это была не игра. Огонь был настоящим. Смерть была рядом, на расстоянии вытянутой руки.

Владимир хотел крикнуть «Стоп!», хотел кинуться спасать актера.

Но вдруг Белов ожил. Видимо, три дня работы с дядей Мишей не прошли даром. Или в нем проснулось что-то, что дремало под слоем артистического грима.

Вместо того чтобы бежать, он схватил длинную кочергу, которая валялась рядом, и кинулся к желобу.

— Песок! — заорал он не своим, сценическим, а страшным, срывающимся голосом. — Песок давай!

Рабочие, увидев, что «артист» полез в пекло, опомнились. Дядя Миша и двое подручных подскочили с лопатами, начали закидывать убегающий металл песком.

Степан не побежал. Он даже не дрогнул. Он перевел камеру на этот хаос.

— Снимаю! — орал он сквозь рев огня. — Володя, я снимаю!

В кадре Белов, закрываясь локтем от жара, сбивал пламя. Его роба тлела. Лицо было перекошено от ужаса и напряжения. Но он не отступал.

— Давай! Дави его! — кричал дядя Миша, работая рядом плечом к плечу.

Через минуту прорыв был локализован. Металл застыл серой коркой. Огонь утих.

Белов выронил кочергу и осел на пол, хватая ртом воздух. Он смотрел на свои руки. Рукав робы сгорел, на предплечье вздувался огромный волдырь ожога.

К нему подбежал Владимир, подбежала медсестра с площадки.

— Саша! Ты как? Живой?

Белов поднял на режиссёра глаза. В них не было больше патрицианской надменности. В них была боль и удивление.

— Живой… — прохрипел он. — Владимир Игоревич… Мы сняли?

Дядя Миша подошел, стянул с себя рукавицы. Посмотрел на актера. Потом молча протянул ему свою огромную, черную ладонь.

— Ну, артист… — сказал он с уважением. — Ну, даешь. Я думал — сбежишь. А ты… Наш человек. Крещеный теперь.

Белов пожал руку сталевара. И улыбнулся — криво, через боль, но это была самая честная улыбка в его жизни.

— Сняли, — сказал Степан, опуская камеру. — Всё сняли. До последней капли.

Вечером они сидели на улице возле цеха. Смена закончилась. Над заводом висело то же багровое небо, но теперь с него падал снег. Черный снег — пепел, смешанный с ледяной крупой.

Все были вымотаны до предела. Белов с перевязанной рукой сидел на ящике, курил «Беломор», который стрельнул у дяди Миши. Людмила, все еще в грязной робе, сидела рядом, положив голову ему на здоровое плечо.

Степан сидел на холодной трубе, прислонившись спиной к кирпичной стене. Камера лежала у него на коленях, укрытая ватником. Он смотрел на летящий пепел и молчал.

Владимир подошел к нему.

— Ты как, Степа?

— Нормально, — голос оператора был тихим, севшим. — Знаешь, Володя… Я сегодня, когда там, у желоба стоял… я понял, почему ты этот фильм взял.

— Почему?

— Это про очищение. Огонь — он всё лишнее выжигает. Шлак выжигает, а сталь оставляет. Я думал, я пустой внутри после Берлина. А сегодня почувствовал — нет, горю еще. Значит, живой.

В темноте послышался шум мотора. Подъехал «Виллис» Рогова. Продюсер выскочил из машины, размахивая каким-то листком бумаги.

— Володя! Степа! Танцуйте!

Он подбежал к ним, запыхавшийся, радостный.

— Связь! Летчики передали! Только что с аэродрома!

Он сунул Степану в руки сложенный листок — бланк военной радиограммы.

Степан схватил бумажку. Руки его, которые только что твердо держали камеру в аду, затряслись. Он долго не мог сфокусировать взгляд в темноте.

Владимир чиркнул зажигалкой, освещая текст.

Там было всего несколько слов, напечатанных на машинке через ленту:

*«МЫ ЖИВЫ. ЖДЕМ. ГАНС УЧИТ РУССКИЕ БУКВЫ. ЛЮБЛЮ. Х.»*