Чёрт, да что случилось-то? Может быть, что-то с его семьёй? Может быть, кто-то ранен? Или может быть, до него только сегодня дошло, что я убийца?

Да, мне реально страшно смотреть на вот такого Мигеля. Он всегда знал, что делать. Он был таким собранным и уверенно шёл куда-то, чтобы достичь своих целей. Что случилось?

— Я ударил твоего отца, — внезапно выпаливает Мигель.

— Что? — спрашиваю, шокировано приподнимая брови.

— Я ударил твоего отца, — отвечает он, поворачивая ко мне голову, и делает глоток вина.

— Сегодня? Почему? Он приезжал к тебе…

— Нет, — Мигель прикрывает глаза, и его плечи расслабляются.

Какого хера он несёт? Моего отца невозможно ударить, а особенно Мигелю. Я не смогла его ударить, а Мигель-то и подавно.

— После того как я забрал тебя домой из полицейского участка, он приезжал ко мне на работу. Я был очень зол и ударил его, чтобы он понял, каково было тебе чувствовать его грубую силу.

Охренеть.

— Не знал, говорить тебе или нет. В общем, это больше не тайна, — он пожимает плечами и откидывается на диване, допивая вино. — Был паршивый день.

— Эм… я не понимаю. Ты ударил его, но как? Как тебе это удалось? И что… то есть… он что, приехал к тебе сегодня и пытался убить тебя? — напряжённо спрашиваю его.

— Нет. Я его больше не видел. Я отвлёк его внимание. Я правша, и он ожидал удара с моей левой стороны, потому что я поднял эту руку. Он же не знает, что я умею орудовать обеими руками. Так что… паршивый день, — Мигель крутит бокал к своей руке, рассматривая его.

— Ладно. И… это стало причиной твоего странного поведения? — хмурясь, спрашиваю его.

Не верю в то, что Мигель это сделал. Но теперь будет всё плохо. Отец просто так никому не позволяет бить себя, и он придёт за Мигелем. Вот же, блять. Я готова сама врезать Мигелю, но настолько восхищена им. Он же понимал, что делал. И сделал это ради меня. Прикольно. Даже Роко никогда не лез в драку с отцом. Он боится его. А Мигель… блять, он просто мой герой. Ещё никто так не защищал меня перед отцом. Да и, вообще, никто не защищал, только Роко, но он получал за меня.

— Он сознался, — говорит Мигель и поднимает взгляд на меня. — Насильник Черити сегодня пришёл в полицейский участок и сознался в совершенных им и его другом преступлениях. Его друга нашли повешенным и рядом лежала предсмертная записка.

— Эм… ну я же тебе говорила, что всё будет о'кей. Разве это не хорошо?

— Это… наверное, хорошо, но… я сегодня был у Черити. Меня просил наш штатный детский психолог.

— Да, ты говорил вчера. И что?

— Она ходила на опознание, и это оказался, действительно, он. После этого у неё случилась паническая атака. Приехали его родители и пытались запугать её семью. Черити теперь ещё более напугана, чем раньше. Они собираются переехать в другой штат.

— Ну, это нормально, да? Ей же будет лучше, если они переедут подальше отсюда?

— Она не в порядке, — бормочет Мигель. — Когда мы пришли, она бросилась ко мне и умоляла защитить её. А я впал в ступор. У неё были такие холодные пальцы. Она цеплялась ими за меня.

Мигеля передёргивает, и он прикрывает глаза.

— Но самое ужасное — страх в её глазах. Он такой уродливый и ледяной. Почему она выбрала меня? Почему я должен слушать о том, что делали с ней эти два урода? Я не хотел. Это не моё дело, но я слушал. Черити не плакала. Совсем не плакала, она держалась за моё поло и говорила, говорила, говорила. Она всё описала так, как будто меня изнасиловали. И я просто не знал, что делать. Не знал, как помочь ей. Боялся испортить всё. А она ждала, чтобы я сказал что-то эдакое, что могло бы полностью изменить её жизнь. Я не сказал. Молчал, переваривал услышанное, а потом вошёл психолог, и у Черити случился припадок. Она залезла на меня… просто забралась на меня, как на дерево и кричала очень громко. Её крик до сих пор стоит у меня в ушах. Все вокруг неё враги. Она никому не верит и уезжать не хочет. Я… в ступоре и никогда не был в такой ситуации. Я просто растерялся.

— Ты и не должен был помогать ей. Для этого там был мозгоправ. Ты лечишь кости, а не голову.

— Понимаю, но я хотел бы помочь. Черити доверяет мне. Она рассказала мне всё, а я, по настоянию полиции, записал её признание на диктофон. Это предательство. Она же не знала, что я записываю разговор. А вдруг она перестанет доверять мне? Вдруг она поймёт, что я тоже враг для неё, и сведёт счёты с жизнью? Вдруг…

— Мигель, у неё есть родители. Ты не обязан помогать ей. И ты не обязан думать об этой девчонке. Она рассказала тебе всё, дальше должен работать мозгоправ с помощью родителей. Это не твоё дело. Преступники наказаны, девочка будет в порядке. Ты же понимаешь, что не можешь спасти весь мир?

— Но она так сильно цеплялась за меня, — бормочет Мигель, — так сильно, Раэлия. Боюсь, что мой побег… я убежал, понимаешь? Я быстро извинился и сбежал оттуда, потому что запаниковал. В её глазах была такая надежда, а я? Боже, мне так стыдно, Раэлия. Мне безумно стыдно. Я поступил, как трус.

Мигель так сильно округляет глаза, шепча мне признание, отчего это выглядит очень комично. Мне хочется рассмеяться, но для Мигеля это важно. Очень важно. Поэтому я поджимаю губы и касаюсь пальцами его колена.

— Мигель, ты точно не трус. И твоя реакция объяснима. На тебя всё свалили, а тебя там, вообще, не должно было быть. То, что ты ушёл, это нормально, — говорю я. — Правда, это нормально. Мигель, ты в порядке. Другому бы и дела не было до этой девчонки, но ты был там с ней. Благодаря тебе она рассказала, что чувствовала, а это… это… не у всех есть такой шанс. Не все могут довериться кому-то и выплеснуть свои эмоции. Не все готовы это сделать, и не с каждой жертвой оказывается рядом такой человек, как ты. Она цеплялась за тебя, потому что считает, что ты можешь её спасти. Нет, ты не сможешь, потому что она должна спасти себя сама. Ты можешь поговорить с ней, поддержать её, объяснить что-то ей, но спасти… нет. Нет. Зачастую жертвам удобно быть жертвами. Они пользуются этим, чтобы не отвечать ни за что и… творить… безумие, ведь теперь у них есть оправдание, чтобы не лечиться. И это намного проще, чем признать, что ты не в порядке. Ты не можешь бы её нянькой, Мигель. Девочка должна сама решить, что она хочет для себя.

— Но она так молода. Она же ещё ребёнок.

— И ей повезло, что ты ей встретился, Мигель. Поверь мне, что не всем так везёт. Порой большинству не везёт, и им не с кем поговорить. А чем дольше они терпят, тем дальше отодвигается желание всё решить. Ты сделал то, что мог, и имел право уйти, когда сам захотел этого. Для тебя это было уже слишком. Её родители не могут перекладывать на тебя ответственность за выздоровление своей дочери. Если они будут продолжать просить тебя участвовать в этом, то совершат огромную ошибку. Они лишь докажут ей, что она теперь грязная, и они никогда не примут её.

Отворачиваюсь от Мигеля и поднимаюсь на ноги. Мне не повезло. Мне никогда не везло. И с того момента меня начали окружать исключительно враги. Мой отец стал для меня самым ненавистным врагом.

— Так они же пытаются ей помочь, но она с ними не разговаривает.

— Если они хотят на самом деле помочь, то они обязаны найти способ заставить её доверять им, — настаиваю я и достаю тарелки. — Ты лишний. Ты не её отец. И ты взрослый. Девчонка может влюбиться в тебя, увидеть в тебе своего рыцаря, и тогда тебя посадят. Жертвы насилия имеют огромные проблемы с психикой. После насилия они ищут того, кто им поверит, и когда находят, то цепляются за него мёртвой хваткой, и им плевать, что придётся за это отдать. Им насрать на то, чем это обернётся. Так они переключают своё внимание, чтобы не признавать, что их изнасиловали. Дело будет обстоять хуже, если жертве это понравилось. Тогда она будет провоцировать всех, чтобы на неё снова напали. Или будет она мстить, тоже провоцируя всех мужчин. Буквально всех, даже таких, как ты. Насилие — это ощущение своей слабости и ничтожности, бессилия и грязи, от которой не отмыться. И чтобы не думать об этом, не лечиться, они находят самый лёгкий для себя вариант, и их много. Я не раз наблюдала, что происходит с жертвами.