— Боже. Я сейчас пощупаю, хорошо? Мне нужно понять, насколько всё плохо.

— Да.

Крепко сцепляю зубы, когда он касается моей кожи. Жмурюсь так сильно, что грёбаные ангелы вопят в моей голове.

— Нужно сделать снимок. Это может быть ушиб, трещина или перелом. Давай вставай. У меня здесь есть аппарат.

— Это сложно. Я хорошо лежу, — бубню я. — Никуда не пойду.

— Раэлия, я тебя отлуплю. Клянусь, я отлуплю тебя. Живо вставай.

— Командир, — фыркаю я и не могу подняться.

Просто не могу. Моё тело не двигается. Приподнимаюсь на локтях, и мой бок простреливает, отчего я ударяю ногами по кушетке от ярости на эту грёбаную боль. Я не позволяю себе застонать. Нет. Мне НЕ больно. НЕ больно.

— Господи. Боком. Скатывайся вниз, и я тебя поймаю.

— Ага, сейчас. Ты меня уронишь и отомстишь мне. Знаю я, как вы ловите. Мужчинам нельзя доверять. Никому нельзя доверять, — шиплю я.

— Ты просто невыносимо упрямая, как ребёнок. Я не собираюсь тебе мстить. Пытаюсь тебе помочь, но без снимка я не знаю, как это сделать. Скатывайся.

— Нет. Не буду. Просто дай мне обезболивающее и замотай меня бинтами или что-то ещё, но я с места не сдвинусь. Нет.

Мигель резко подхватывает меня на руки, и я пищу от боли.

— Терпи. Другого варианта нет.

— Мне не больно, — сквозь зубы цежу я.

— Вижу, как тебе не больно. Ты вся вспотела от того, как тебе не больно.

— Пошёл ты…

— Фиолетовый.

Он кладёт меня на другую кушетку и задёргивает белую занавеску.

— Мне нужно обтереть тебя… тебе помыться необходимо. Столько крови.

— Я вытерла лицо и ноги. Они испортили мою одежду, жаль, что не могу их снова убить. Но зато я спёрла плащ. Кто носит плащ в жару? Правильно, мудачьё.

— Фиолетовый.

— Ладно. Но сам факт. Плащ надо сжечь, это улики. Ну и, может быть, помыться. На мне кровь шестерых ублюдков.

— Фиолетовый. Ты, правда, убила шестерых мужчин?

— Правда. Они были мудаками. Отвечаю.

— Фиолетовый.

— Фингал у тебя будет. Осторожнее. Мне больно.

— А никто не просил тебя лезть к шести мужчинам и драться с ними. Ты в своём уме? Тебя же могли убить! Ты, вообще, не осознаёшь опасности, Раэлия. И я не верю, что ты убила кого-то. Подралась, да. Ты ребёнок. Упрямый, избалованный ребёнок.

— Пошёл ты…

— Фиолетовый.

— Я не слабая, — рявкаю.

— Я даже не говорил об этом. Ты сумасшедшая.

— Да, — расплываюсь в улыбке и хочу засмеяться, но только стону.

Мигель быстро протирает моё тело влажной тряпкой или полотенцем, особо не вижу. И он так нежен с теми местами, где уже появились синяки. Точно топы теперь нельзя носить. Обидно даже. Обожаю свой пресс и плоский живот, ради которого я шесть лет работала.

— У нас проблема, — говорит он.

— Какая? Ты тоже хочешь убивать?

— Да, тебя. Но это потом. Нужно переодеться в сорочку.

— Так переодень меня.

— Я не могу! Ты не ребёнок! И обычно это делают медсёстры или близкие родственники. Меня засудят.

— Ну, сейчас ты мой близкий родственник. Тем более я как бы твоя девушка. Да и здесь, кроме нас, никого нет.

— Именно это «как бы» и не даёт мне этого сделать. Это неправильно.

— Блять, Мигель.

— Фиолетовый.

— Мозг у тебя. Раздень меня. Да что ты там не видел? У меня нет третьей груди, отвечаю тебе. И члена тоже. Я такая же, как были твои бывшие.

— Это не так. Ты… Раэлия. Ладно. Буду смотреть наверх. Помогай мне, хорошо?

— Как? Помолиться?

— Самое время.

Он нащупывает кромку моего топа и поднимает его, обнажая мою грудь. Такой странный. Любой другой бы легче всё это сделал.

— Мои волосы! — ору я.

— Господи, закрой рот. Я пытаюсь. Я вижу твою грудь. Боже мой! Раэлия, я близок к тому, чтобы психануть.

— Только рискни, я тебя фиолетовыми яйцами награжу. Блять, да просто дёрни.

— Тебе и так больно.

— Дёрни, мать твою!

— Фиолетовый!

Он дёргает топ, и цепочка на нём вырывает несколько волосинок. Топ с характерным звуком падает на пол. На мою грудь Мигель набрасывает полотенце, а оно холодное и мокрое. Блять.

— Замок сбоку. Ты что, никогда не раздевал женщин?

— У них была нормальная одежда. И зачастую они были просто в пижамах без каких-либо замков, — бубнит он.

Наконец-то, он снимает с меня юбку и, кажется, рвёт её. Ну вот, охренеть просто. Затем он стягивает с меня сапоги и тоже бросает их в сторону. Что-то тяжёлое ложится мне на плечи и бёдра. Закрываю глаза и ненавижу этот грёбаный мир.

— Так, слушай меня внимательно. Когда скажу «не дыши», ты задержишь дыхание, тебе ясно? Нельзя дышать.

— Я знаю. Поняла. Я не идиотка. И не говори фиолетовый, это нормальное слово.

— Ладно.

Он уходит, а мне холодно. Полотенце совсем не тёплое. И в его кабинете работает кондиционер.

— Не дыши.

Задерживаю дыхание, ощущая пульсацию в боку. Раздаётся щелчок.

— Всё. Оденься.

— Не могу.

— Господи, за что?

— За всё хорошее. Так, может быть, будешь плохим?

— Я уже готов им быть. Да что с тобой не так, Раэлия?

— Ты точно хочешь знать? — спрашиваю, выгибая бровь, пока он возится с сорочкой, пытаясь завязать её у меня на спине. Ему приходится как бы обнять меня, и это прикольно. Его лицо близко, и от него хорошо пахнет. От меня пахнет дерьмово.

— Не хочу. Мне уже достаточно. Я, вообще, не хочу тебя знать.

В этот момент, пока Мигель завязывает тесёмки сорочки, у меня в голове появляется мысль, что он никак на меня не реагирует. Он мужчина. Здоровый мужчина. Любой мужчина реагирует на обнажённую симпатичную женщину, когда прикасается к ней. Мигель же никак не отреагировал. Совсем. Как будто перед ним труп. Это не странно? Может быть, он всё же гей, или та девица… не помню, как её зовут, была права, у него просто мизерный член, и он нечувствителен. По её словам, она прикладывала кучу усилий, чтобы возбудить Мигеля, и имитировала оргазм, потому что его член, вообще, не ощущался. Ни капли. В этом дело?

Мигель снова подхватывает меня на руки, пока я развиваю мысль в своей голове. Сквозь пульсацию в теле, голове и безумную усталость я смотрю на его гладкую кожу, ровный нос, твёрдый гладкий подбородок и длинные чёрные ресницы. Он опускает меня на кушетку, и я кривлюсь от боли.

Без каких-либо вопросов Мигель идёт к своему столу и садится за него. Он щёлкает мышкой, хмуро разглядывая экран.

— Хорошая новость состоит в том, что нет ни перелома, ни трещины. Это ушибы.

— И, правда, круто. Отметим чуть позже, — подавив зевок, отвечаю ему. — Но почему так сильно болит? Мне дышать сложно.

— Думаю, у тебя всё та же проблема, Раэлия, что и раньше. Твой мозг выдумывает боль, и ты её испытываешь.

— Ясно. Так что мне делать… — ещё один зевок, — с этой болью и… так хочется спать.

— Я дам тебе обезболивающее и замотаю твои рёбра эластичным бинтом. А также выпишу тебе мазь, получишь её на имя… Бобби Брауна. Боже, ты ещё глупее что-нибудь могла придумать?

— Эй… я едва доехала сюда.

— На такси, надеюсь?

— Нет… мой мотоцикл… где-то там…

— Что? — Мигель дёргает меня за руку.

Я немного приоткрываю глаза.

— Ты совсем рехнулась? В таком состоянии приехать на мотоцикле. Что с тобой не так?

— Спать хочу. Можно… я буду спать здесь? — Снова прикрываю глаза, не могу контролировать желание погрузиться в сон.

— Нет. У меня пациенты, Раэлия. Тебе нужно уйти. Я посажу тебя в такси, и ты поедешь к брату. Подозреваю, что у тебя сотрясение мозга. Или же выброс адреналина заканчивается. Но для точного диагноза нужно обследование.

— Нет. Я… уже нормально. Роко не говори. Я не могу… он будет много орать, и тогда папочка узнает… я не слабая… никогда не буду снова для них слабой… нет. Я останусь здесь.

Приятная прохлада протекает по моим венам, и боль становится слабее. Каждый вдох даётся легче.

— Ты не можешь спать здесь, Раэлия. Я на работе. Раэлия, — Мигель похлопывает меня по плечу, и я кривлюсь. Теперь ещё и оно болит.