Из-за постоянной дрожи становится трудно дышать.

Из-за острой боли от подозрительных травм, которые я не хочу рассматривать, мне трудно думать.

Я плотнее натягиваю одеяло на плечи, но теплое одеяло никак не помогает справиться с холодом в моей крови. Я не могу сказать, исходит ли холод от воздуха или от моей умирающей души.

Меррик сдержал свое слово и дал мне время собраться с мыслями. Я никого не видел и ничего не слышал, а это значит, что он прикрывал меня. Я до сих пор не понимаю, почему он проявил милосердие, но я благодарен, потому что перестал функционировать.

Приступы паники крадут каждый гребаный вздох.

Я протягиваю дрожащую руку к телефону на прикроватной тумбочке. Это ошибка. Я знаю это, даже когда открываю экран и переключаюсь на текстовый поток. Но я потерял контроль. Я потерял все, и я просто...

Боже, я просто не могу.

Я больше не могу этого делать.

Я не могу дышать.

Я не могу думать.

Мне просто нужно за что-то ухватиться.

Один гребаный лучик света.

Последнее сообщение от дедушки Уэйтса там, где я оставил его два дня назад. Это селфи, на котором он должен быть изображен верхом на лошади, но ему удалось попасть в кадр только своим правым плечом и лошадиной задницей.

Сдавленный смех вырывается из моего горла при виде знакомой картинки. Я полюбил ее в тот день, когда она появилась. Прямо сейчас это мой гребаный кислород.

Я нажимаю вызов.

После двух гудков происходит соединение.

— Привет, малыш! Это ты?

Его голос.

Слезы подступают к моим векам. Боже, я скучаю по нему. Каково это — противостоять доброте.

Любовь. Связь.

Что-нибудь хорошее.

— Ты здесь, сынок?

У меня так сдавило грудь. Я не могу вымолвить ни слова.

Я втягиваю в легкие струю холодного воздуха.

— Это... я. Привет, дедуля. Как, эм...

Я крепко зажмуриваю глаза.

Прекрати! Тебе нельзя плакать. Он не должен знать правду.

Работай, блядь, или вешай трубку!

— Сынок? Ты все еще там?

Я сжимаю телефон в руке, но это не ослабляет лавину, сокрушающую мою грудь.

Дыши, Шоу. Дыши, черт возьми.

— Да. Извини. Как дела, дедуля?

— Честно, малыш? Не очень. У них снова не было пудинга на ужин, ты можешь в это поверить? Второй день подряд. Что это за заведение, кстати? Мы с Берни подали жалобу. Подписали ее, положили в конверт и все такое прочее.

Еще больше слез застилает мне веки.

Не плачь. Не плачь. Ты в порядке. С тобой все будет в порядке.

— С тобой все в порядке? У тебя какой-то странный голос.

Беспокойство в голосе дедушки заставляет слезы литься сильнее.

Я прижимаю тыльную сторону ладони к глазу, борясь за воздух.

— Сынок? В чем дело? Что происходит?

Я качаю головой. Предательская жидкость стекает по моим щекам, обжигая кожу.

Прекрати это!

Я делаю прерывистый вдох.

— Я... я в порядке. Все замечательно.

Моя колотая рана пульсирует новой агонией от этой лжи. Другие таинственные боли пульсируют в ответ, крича правду, которую я не хочу слышать.

Глубокая боль сотрясает все мое тело с каждым прерывистым вздохом.

— Звучит не очень хорошо. Что случилось? Эти профессора доставляют тебе неприятности? Мне нужно позвонить, чтобы напомнить им, что ты самый умный, сильный, милый ребенок, которого они когда-либо имели честь учить?

Слабая улыбка пробивается сквозь сокрушительную боль, и мне удается загнать ноющую боль обратно под ребра.

— Нет, учеба — это здорово. Только что сдал курсовую работу по литературе девятнадцатого века.

— Да? Ни хрена себе! Это замечательно. Можно мне почитать? Ты годами не давал мне читать свои работы. С тех пор, как ты уехал в тот модный университет. Я рассказываю всем в общественном центре, ты знаешь. Как мой мальчик поступил в какой-то престижный колледж, и однажды у нас в библиотеке будут наши книги. Когда это произойдет, я посмотрю Спенсу Уоткинсу в глаза и скажу, чтобы он ел грязь, потому что его внук и вполовину не такой художник, как ты.

Я вытираю еще больше слез, пытаясь отдышаться.

Возьми себя в руки.

Он не должен знать, что я разбиваюсь вдребезги.

— Однажды ты поймешь, — лгу я. Мой голос становится хриплым с каждым затрудненным вдохом. — Извини. Грипп.

Мне нужно повесить трубку. Это была ошибка. Я понял это в ту же секунду, как поднял трубку, но на этот раз не смог остановиться. Я слишком слаб. Слишком чертовски сломан.

Падаю. Стремительно падаю.

Распадаюсь.

— О нет! Грипп? Неудивительно, что у тебя такой плохой голос. Прости, сынок. Жаль, что меня там не нет. Я бы приготовил тебе свою знаменитую лимонно-куриную запеканку.

— Твой ужасный цыпленок с лимоном — последнее, что кому-либо следует есть, когда он болен... или вообще когда-либо, — выдавливаю я.

Он хихикает.

— Ты всегда был разборчив в еде.

Беззвучные слезы текут сейчас, пропитывая подушку, как моя кровь прошлой ночью.

Просачиваются мрачные воспоминания.

Хриплый смех. Головокружительный шум голосов и слов, которые я не могу разобрать. Руки на мне, ведут меня... куда-то. Я не знаю куда.

Но ты знаешь. Ты, блядь, знаешь.

Рыдания теперь сжимают мое горло. Выдыхая каждый последний глоток воздуха, пока они прокладывают себе путь к единственному человеку, которому было бы небезразлично. Единственный человек, которому когда-либо было не все равно.

Тот, кто никогда ничего этого не узнает.

Я вешаю трубку.

«Извини, соседка только что вернулась домой. Позвоню тебе позже», — вместо этого я пишу смс.

В ответ звонит телефон.

И звонит.

И звонит.

Но звук теряется в неистовых рыданиях, вырывающихся из моей груди.

Я натягиваю одеяло на голову и позволяю темноте унести меня домой.

Нет лучшего способа сказать, что моя вера тает, а мох разъедает мои легкие. Я наблюдал, как я превращаюсь из обещания в почву и снова хороню свое сердце под поверхностью.

Мое дыхание затихло под тяжестью ветра, а слова давно улетучились и унеслись в облака, которые приносят дождливые дни в другие миры боли. Я подвижен только по воле стрелок на часах, когда время скрежещет по моему телу, разбивая сердце и превращая чувства в осадок, смытый каплями дождя, во мне не осталось жизни, чтобы даже просить тебя остановиться.

Мне нужен солнечный свет, и песни, и забота, и время,

Мне нужны руки моего Бога, чтобы собрать мой позвоночник.

— Джей Ди, 14 декабря

— Шоу?

Я слышу слово. Имя. Но оно не мое. Или оно мое? Как, черт возьми, меня зовут? Кто-нибудь знает?

Боль отдается в каждом уголке моего тела. Мои отяжелевшие веки едва приоткрываются.

— О боже, — произносит голос ближе.

Мягкие руки поднимают мою голову, медленно поворачивают ее из стороны в сторону, но я все еще не могу заставить глаза работать.

— Джулия? — Хриплю я.

Она кивает в неверном свете, и я клянусь, что вижу блеск в ее глазах.

— Я нашла их. Как ты и сказал. Я нашла твои слова, Шоу.

Воздух выходит из моих легких. Отдаленные команды из моего мозга приказывают моим разорванным губам изогнуться в улыбке.

— Ты... — Я заставляю свой голос повиноваться. — Прочла это?

— Да. Это было… Боже, Шоу. Твои слова так прекрасны. Как ты оказался в этой ситуации? Кто ты такой?

Из моей груди вырывается смех, но боль превращает его в сдавленный вздох.