Херардо и Маделин бросают на меня неодобрительные взгляды, прежде чем поворачиваются к МакАртуру.

— Монтгомери, ты не оставишь нас на несколько минут наедине с ним? Мы были бы очень признательны, — говорит Маделин.

Выражение лица МакАртура становится кислым, но у него нет особого выбора. По ее тону он понимает, что это не просьба. Впервые в жизни у него нет власти.

— Конечно, — говорит он с натянутой улыбкой. — Мне все равно нужно сделать несколько звонков.

Херардо и Маделин кивают, когда мужчина поменьше поднимается со стула и направляется к веранде. Мы молча ждем, пока он откроет стеклянную дверь и снова ее закроет. Из-за симфонии звуков океана снаружи он не сможет услышать наш разговор.

Кровь быстрее бежит по моим венам.

— Что произошло на самом деле? — Спрашивает Херардо, когда мы остаемся одни. — Ты явно облажался. Насколько все плохо?

Я вздрагиваю от знакомой критики.

— Скарлетт раскрыла меня перед Хартфордами. Они сделали это.

Херардо и Маделин выдыхают и обмениваются взглядами. Я подавляю инстинктивную панику, поднимающуюся внутри меня.

— И Хартфорды вернули тебя МакАртуру в обмен на что?

Я опускаю взгляд.

— Расскажи нам. Я знаю, что ты знаешь.

— Двадцать процентов.

Они фыркают от смеха.

— Двадцать процентов? — Херардо фыркает. — Каково это — наконец-то стоить так дорого?

Я вздрагиваю от слов. Я не могу смотреть на них. Мне снова семь лет.

— Ты облажался, Джона, — продолжает Херардо. — Мы всегда знали, что так и будет, но, по крайней мере, хоть раз ты упал, размахнувшись. Спасибо за «Ла Кинта Муэртэ». Это была ценная информация и недостающая часть, в которой мы нуждались.

— Когда вы это сделаете? — Спрашиваю я, снова встречаясь с ними взглядами.

Знакомое презрение в их глазах пронзает меня изнутри.

— Скоро. Как только мы уладим детали и укрепим наши отношения с «Ла Кинта Муэртэ».

— А Хартфорды? — спросил я.

— А ты как думаешь? — Спрашивает Маделин. — Мы пока оставим одного из них. Пока не разберемся с их работой, раз уж ты и в этом облажался. Может быть, девушка.

— Джулия? — В моем голосе слишком много надежды, и я тут же жалею об этом.

Их глаза расширяются. Я вздрагиваю от своей ошибки.

— Я в это не верю. Она тебе небезразлична, не так ли? — ворчит Маделин. — После всего. Как ты мог до сих пор пасть жертвой своего мягкосердечного чувства? Это был твой последний шанс, и ты его упустил.

Я отвожу взгляд. Нет смысла спорить.

— Мы решили не вмешиваться в планы МакАртура относительно тебя, — говорит Херардо напряженным тоном. — Мы собираемся сказать ему, что ты больше не нужен для этих переговоров. Мы позволим ему разобраться с тобой, прежде чем мы разберемся с ними.

— Ты безнадежен, Джона, — продолжает Маделин. — И теперь ты обуза. Ты больше не нужен нам. Стало ясно, что ты никогда не был создан для этого.

Их слова врезаются в меня. Эмоции бьются о тыльную сторону моих век, но я смаргиваю их.

— Ты понимаешь, — говорит Херардо. — Ты всегда был слабым, но никогда не был глупым.

Я киваю и сцепляю дрожащие руки за спиной.

— А Рейзор? — Тихо спрашиваю я.

Они обмениваются взглядами.

— Тоже больше не пригоден, — говорит Херардо будничным тоном.

Мой мир погружается во тьму. Мольба подступает к моему горлу, но мне удается проглотить ее. Это ни к чему хорошему не приведет, и я знаю, что дедушка не ожидает ничего другого. Как только Джулия расскажет ему, что произошло, он поймет, что он следующий, и примет свою судьбу с распростертыми объятиями. Вот почему я так упорно боролся, чтобы оградить его от правды.

Я вытираю глаза, но их место занимают новые слезы. Я вздрагиваю от шторма, который, я знаю, надвигается из-за проявления слабости.

Но на этот раз они ничего не говорят. На этот раз они молчат, и мое сердце выплескивается на лицо. Никаких насмешек. Никаких суровых наказаний или возмущенных нотаций. Просто тихое смирение с тем, что мы вышли из нашего многолетнего тупика.

— Нам жаль, сынок, — говорит Маделин ровным тоном. — Мы надеялись на другой исход.

Я прикусываю губу и киваю, желая, чтобы слезы прекратились.

Это самое приятное, что когда-либо говорили мне мои родители.

ЗАТЕМ: БЕЙ И ДЫШИ

— Смотри! Ты будешь смотреть!

Воспоминания о резком приказе моего отца проносятся в моей голове, когда я съеживаюсь в своей комнате. Мои маленькие ручки дрожат от каждого образа этой ужасной сцены, проносящегося в моей голове.

Искаженные крики незнакомца. Кровь, заливающая стены и стойких прохожих.

Они даже не сказали мне о его преступлении. Я продолжал задаваться вопросом, было ли оно таким же, как у меня, и стану ли я однажды таким.

За свои девять коротких лет на этой земле я столкнулся с большим количеством насилия. Был свидетелем этого. Испытал это на себе. В некотором смысле это все мое существование, поскольку я живу под постоянной угрозой крови и боли. Каждый раз, когда я делаю что-то, что им не нравится, я становлюсь эпицентром бури. Они называют это тренировкой. Не знаю, обучают ли других детей таким же образом. Я мало что знаю о жизни за пределами этих стен.

Хотя сегодняшняя тренировка...

Я задыхаюсь при каждом вдохе, пытаясь очистить свой разум от яда. Но выхода нет. Он обволакивает каждый уголок моей головы. Теперь это разливается в воздухе вокруг меня, как невидимое облако.

И нет никаких обещаний облегчения.

Мне не с кем поговорить. Нет места, чтобы выговориться, или средств осмыслить ужасную, сбивающую с толку сцену, которую они только что навязали мне. Я на собственном горьком опыте убедился, что эти чувства должны оставаться внутри, где они гноятся, как коварная болезнь, которая незаметно проникает внутрь, а затем проникает в каждую вену и артерию. В конце концов, токсины попадают в мое сердце, где оно перекачивает яд обратно по моему телу в сводящем с ума цикле.

Мне нужен способ избавиться от этого. Это душит меня. Убивает меня дыхание за дыханием...

Мой взгляд останавливается на письменном столе в углу моей спальни. Он почти не заполнен, поскольку здесь не разрешены «легкомысленные поблажки» вроде художественных принадлежностей. Но есть одна цель, которую они одобряют. Они приветствуют тщательный учет и стратегическое планирование.

С дрожащими конечностями я поднимаюсь на ноги и, пошатываясь, бреду к столу. Мои руки едва слушаются, когда я подтягиваю к себе блокнот. Я хватаю ручку и изо всех сил стараюсь подчинить ее своей воле.

Коварная болезнь...

Я нацарапываю фразу на первой пустой строке.

Зараженное сердце

Легкие глотают токсичный воздух

Бей и дыши

Бей и дыши

Я роняю ручку и вытираю лицо. Отвратительные слова кричат мне в ответ размазанными чернилами, но они не причиняют такой боли, когда остаются на странице.

В груди стало легче.

Мои руки больше не дрожат.

Ужас, который я испытывал мгновение назад, превратился в тупую пульсацию в моей груди. Временный, как порез на моей руке. Было так больно, когда нож впервые скользнул по моей ладони во время инструктажа на прошлой неделе, но сейчас это не более чем неприятность.

Я снова беру ручку.

Страх — это царапина, а не шрам.

Воздух свободно врывается в мои легкие впервые за несколько часов, когда я произношу утешительные слова.

Мои слова.

Слова, которые никогда не станут свободными за пределами этих страниц, но, возможно, этого будет достаточно.

Может быть, я наконец-то нашел место, где можно безопасно хранить свою душу.

Я поднимаю взгляд на скрип тяжелой стальной двери.

Свет проникает в темную комнату, и я, прищурившись, смотрю на силуэт, загораживающий вход.