«У меня есть к тебе вопросы.» — сразу сказал Кён. — «Но сперва я намерен вскрыть живот нескольким свиньям. В том числе твоему бывшему мужу. Подождёшь немного?»

«Кён…» — начала было Падма.

Но внезапно послышался смех Реброса: «Нихрена себе! Малец, ты что, шестёрку во мне увидел? Охранника своего? Я, блядь, даже не хочу брать тебя с собой! Но в таком случае грош цена моему спасению, если через минуту тебя набьют опилками. Поэтому хватай яйца в кулак и дуй за мной. В ином случае ко мне претензий нет.»

Кён едва сдержался, чтобы не высказать пару ласковых, но промолчал. Очевидно, что к дракону неприменимы людские нормы морали. Уж если он за что-то брался, то основательно, доводя дело до конца. Еще в Башне Новичков ящер ясно дал понять: хитрости и полумеры он считает уделом слабаков.

А главное, глупо даже допускать мысль, будто Падма — та самая женщина, ради которой Реброс свернет горы или хотя бы поможет ее сыну расчистить путь к Вальдерам. То, что она вообще привела дракона сюда и уговорила «спасти» мужчину — уже само по себе чудо.

На пальце Реброса удлинился нефритовый коготь. Дракон небрежно рассек воздух, вызывая искажающий пространство всплеск энергии. Взметнулась пыль, и он шагнул в образовавшийся пространственный разлом.

«Извини Реброса за это… Он таков, каков есть. Пошли.» — виновато произнесла Падма и потянула сына за руку, не оставляя ему выбора, тем самым делая маленькую услугу.

За неимением альтернатив Кёну пришлось последовать за матерью. Очевидно, что месть придется отложить до более подходящего момента, вот только когда он настанет? Айзек, зная о существовании потенциальной марионетки легендарного ранга, наверняка оставит здесь своих слуг. Соваться обратно в ближайшем будущем — верная смерть.

{Падма жива, а я вышел из критической ситуации, но радости нет… Моей радости нет.} — Кён нахмурился. И хотя бывший владелец тела сейчас радовался, словно виляющий хвостом щенок, сам Кён от клокочущей внутри ярости отчаянно желал набить кому-нибудь морду.

Наконец, миновав разлом, парень оказался в особняке, выстроенном из золотого дерева. Убранство выглядело одновременно роскошно и приземленно. Казалось, сами стены здесь пропитались терпким женским ароматом, словно он очутился в элитном публичном доме.

Уловив вибрацию шагов из соседней комнаты, Кён нахмурился — легкая поступь явно принадлежала женщине. Реброс уже скрылся из виду, видимо, найдя занятие поинтереснее, чем болтовня с мужчиной в собственных чертогах. Гости мужского пола здесь вряд ли появлялись часто.

У Падмы от стыда заполыхали уши. Боясь даже встретиться взглядом с сыном, она молча отвела его в просторную комнату, усадила в кресло и попросила подождать. Буквально через минуту женщина вернулась с подносом, уставленным угощениями и горячим чаем.

Кён, впрочем, всем своим видом демонстрировал полное отсутствие аппетита. Неужели в текущей обстановке она всерьез надеется на дружелюбную семейную беседу за чаем с булочками? Или совсем не осознает абсурдности происходящего? Нет, конечно же, все она понимает.

Заметив угрюмое лицо парня, Падма тяжело вздохнула. Немного поколебавшись, она все же заговорила: «Кён, я очень признательна тебе. Уверена, последние три месяца ты лез из кожи вон, чтобы стать сильнее… Чтобы вызволить меня из плена и не позволить Вальдерам казнить. Ради моего спасения ты, несмотря на все риски, действительно отправился в Гунтану… Я тронута твоим поступком до глубины души, сынок.»

«Я сделал то, что должен.» — сухо ответил Кён. Он тут же уловил укол недовольства от бывшего владельца тела — мальчишка явно считал, что маму следует горячо поблагодарить за спасение. Но парень мысленно велел поганцу заткнуться.

«Я не достойна такого хорошего сына.» — с печальной улыбкой произнесла Падма.

«Ты умная женщина.» — сухо согласился Кён.

Эти слова словно ножом полоснули Падму по сердцу. В ее глазах вновь заблестели слезы, и она начала свой рассказ: «В день твоего ухода меня похитил Григорий. Всё произошло так неожиданно, что я даже не поняла, как потеряла сознание, а когда очнулась, уже находилась в темнице дворца Вальдеров, где старик решал, как меня убить. Мне очень повезло, что рядом появился Магнус. Он убедил старика сохранить мне жизнь…»

Кён нахмурился. Выходит, Магнус в каком-то смысле рассчитывал, что парень рано или поздно явится спасать Падму? Вряд ли. Скорее всего, он сохранил ей жизнь сугубо ради собственной страховки — на случай, если посланнику богини все-таки удастся взять Вальдеров за горло.

«Я провела взаперти месяц, с ужасом осознавая, что являюсь приманкой для собственного сына. Я пыталась покончить с собой, но лишённая энергии не могла причинить себе вред… А потом ко мне внезапно наведался мужчина. Он смотрел на меня плотоядным, оценивающим взглядом, задал несколько вопросов про тебя и предложил уйти с ним. Узнав, как он связан с тобой, я согласилась, обрадовавшись, что древний и ужасный дракон — твой должник, н-но… Но потом я узнала его получше, и поняла, он спас меня вовсе не из благодарности к тебе, а из-за желания найти себе одарённую „самку“, видимо, решив, что мать столь одарённого монстра и сама должна быть на непревзойдённом уровне.»

Кён припомнил россказни Реброса о том, насколько драконам тяжело завести потомство. Их семя чрезвычайно требовательно к самкам, причем как в плане таланта к культивации, так и внешности. Это вполне объясняло, чем именно его привлекла Падма. Оставалось лишь неясным, как дракон вообще сумел ее отыскать. Этот момент стоило бы прояснить.

«У меня был выбор. Я его приняла, в том числе потому, что хотела помочь тебе. К сожалению, повлиять на Реброса необычайно сложно, и всё-таки мне удалось, и то из-за безумной веры в тебя — в твои способности. Он сдержал обещание и спас тебя.»

Кён про себя отметил, что если бы меч Бедствий не превратился в регалию, способную утяжеляться до миллиона килограмм, и если бы не Обратный Заряд, то ему не удалось бы одолеть даже дуона. Тогда спор с Ребросом был бы проигран.

Впрочем, Падма и не догадывается, что он, скорее всего, выкрутился бы и без помощи дракона, но скажи он ей об этом сейчас — и окончательно растопчет ее самооценку.

Падма глубоко и судорожно вздохнула: «Сынок, я понимаю, как ты это видишь. Из-за меня ты попал во всю эту передрягу, старался стать сильнее и рисковал своей жизнью, а я ещё и оскорбила тебя. Какое самоуважение может быть у сына распутной женщины?»

Кён едва слышно фыркнул. Падма сильно заблуждалась, полагая, что подобное способно его оскорбить. Грош цена самоуважению Лавра, если человек, которого он не знал большую часть своей жизни, может пошатнуть его чувство собственного достоинства. По большому счету, он даже не воспринимал ее как свою мать — она оставалась матерью того слабого мальчика, чья душа все еще цеплялась за существование.

«Ради твоего же блага я просто не могла поступить иначе, даже если бы меня воротило от Реброса. Как видишь, ты спасён, а это самое главное. Я готова принять твоё презрение. Я не прошу тебя о благодарности, но я стала бы самой счастливой матерью на свете, если бы сын простил меня. Впрочем, я этого тоже не заслуживаю…»

{Лучшая защита — это нападение? Очень предусмотрительно.} — пронеслось в голове Кёна. Он прекрасно знал о выдающейся эмпатии матери, ее интуиции и таланте переговорщика. Женщина умела читать эмоции по одной лишь мимолетной тени на лице. Парень уже давно составил ее психологический портрет: когда Падма лгала, ее выдавала крошечная, едва уловимая морщинка. Сейчас, судя по всему, она говорила абсолютно искренне.

Впрочем, эта искренность касалась лишь ее текущих эмоций. Кён не мог быть до конца уверен в правдивости слов о предоставленном Ребросом «выборе». Эмоциональный интеллект Падмы был достаточно высок, чтобы предвидеть жгучую ненависть сына к древнему дракону, возьми тот ее силой. Она вполне могла попытаться пресечь эту потенциально смертельную вражду на корню, убедив саму себя и Кёна, что стала женщиной дракона сугубо «по собственному хотению».