Я усмехаюсь, и он удивленно смотрит на меня, пока мы поднимаемся в лифте.

— Что смешного?

— Я не хочу, чтобы ты меня когда-либо отпускал. Тебе придётся носить меня вот так, когда я пойду на работу.

Уголки его губ дёргаются, он наклоняется и мягко целует меня в губы.

— Договорились. Я не против. Возможно, я больше никогда не выпущу тебя из виду.

Когда мы добираемся до пентхауса, он несет меня наверх, через спальню в ванную. На мне всё ещё тонкая больничная рубашка — мою одежду разрезали, — и когда он усаживает меня на столешницу, я вскрикиваю от холодного мрамора под голой задницей.

— Черт, ты в порядке? — спрашивает он, явно паникуя, но я смеюсь.

— Просто холодно, — качаю головой, а потом жалею об этом, когда комната начинает кружиться. — Ого... Все в порядке.

— Мне просто нужно включить душ. Ты можешь посидеть здесь без меня секунду?

Я улыбаюсь ему. Он так сосредоточен на мне. Все его тело напряжено, лицо застыло, челюсти сжаты.

Бедный мой мужчина. Его разрывает страх и ярость, но со мной он всё равно остаётся спокойным и милым.

— Да. Я могу посидеть здесь.

Но он не отворачивается. Прижимается ко мне лбом, выдыхает, а потом целует меня так нежно, что у меня тает сердце.

— Мне так жаль, Элоиза.

— Ты ни в чем не виноват.

— Я виноват во всем. Но я буду делать всё, что в моих силах, до конца жизни, чтобы это исправить.

Его голос дрожит от волнения, и мне хочется его утешить. Поэтому кладу руку ему на щеку и нежно целую его в нос.

— Я в порядке, Роум. Я в порядке.

Он ещё раз целует меня, убеждается, что я сижу устойчиво, и только после этого отворачивается, чтобы включить воду в душе. Пока вода нагревается, он начинает раздеваться.

— Должна сказать, когда ты вот так ворвался в комнату — в бронежилете, с оружием, весь такой… чертовски опасный — если оглянуться назад, это было дико сексуально. Наконец-то я увидела тебя в образе гангстера, и ты меня не разочаровал.

— В том, что произошло сегодня, не было ничего сексуального.

— Нет, в тот момент я так испугалась, что чуть не обделалась от страха. Но теперь, когда все в порядке, я понимаю, что ты был горяч. Если бы ты преследовал меня, я была бы в ужасе. Хорошая работа.

Он ухмыляется и стягивает боксеры с ног, затем возвращается ко мне и прижимает меня к себе, опираясь руками о столешницу у моих бедрах.

— Ты сейчас что, дала мне хвалебный отзыв за мою ганстерскую работу, Светлячок?

— Ага. Хочешь, оставлю тебе отзыв на Yelp или в Google?

— Черт, Светлячок. Как ты можешь шутить после всего, что пережила?

— Роум, если не буду, я снова начну плакать. Мой отец пытался убить меня сегодня. Я даже не знаю, смогу ли до конца осознать всё. Это займет некоторое время. Так что сейчас я просто сосредоточусь на том, какой у меня сексуальный мужчина, и что ты меня спас. Я люблю тебя.

— Блять, я тоже тебя люблю.

Он стягивает с меня уродливую рубашку, аккуратно освобождает руку из повязки и поднимает меня, чтобы отнести в душ, где я встаю под горячую струю воды. Там осторожно прикасается к моему левому плечу, и когда его взгляд скользит по телу, он становится жестче, и челюсть снова сжимается.

Я прослеживаю его взгляд и морщусь.

Черт, я вся в синяках.

— Я буду в порядке, — теперь мой голос звучит тихо, потому что меня накрывает осознание всего, что произошло сегодня. Глаза наполняются слезами. — Мои эмоции просто зашкаливают.

— Ещё бы. Мои тоже. Впервые со смерти матери. — Он качает головой, выдавливает гель на мочалку и начинает аккуратно меня мыть. — Ненавижу, что ты все это видела. Что Лавленд тебя трогала.

— Почему она так разозлилась на меня? Потому что ты нанял меня, когда она была против? Это кажется глупым. Ты владелец.

— Ее звали Сара Лоуман, — говорит Роум, и я встречаюсь с ним взглядом. Он на мгновение замолкает, прежде чем продолжить. — Когда-то давно мы с ней были, ну...

И вот снова моё сердце замирает. Но на этот раз не в хорошем смысле.

Фу. Не хочу даже думать о том, как мой Роум был с ней.

— Ты любил ее. — Я чувствую тошноту.

Но Роум бросает мочалку и тут же заключает меня в объятия, крепко прижимая к себе.

— Мне казалось, что да. Очень давно. Но теперь, когда у меня есть ты, и я знаю, каково это — любить так, что мысль потерять тебя парализует и одновременно сводит с ума от ярости… я бы сказал, что она была просто кем-то, кто когда-то был для меня важен.

Он целует меня в лоб. В щеку. В губы.

— Серьезно, не ревнуй к ней.

— Ладно, продолжай, — я слабо улыбаюсь, и он берет мочалку, продолжая меня намыливать.

— Она работала здесь с самого открытия. Вскоре после этого я застал ее с другим. Я выстрелил ему в голову и больше к ней не притрагивался.

Я удивленно смотрю на него.

— Но ты позволил ей остаться.

— Она хорошо справлялась со своей работой. И я понял, что мне, в общем-то, всё равно, что она делает. Ты должна понять, ты пробуждаешь во мне чувства и эмоции, которые, как мне казалось, давно умерли. С того самого момента, как я тебя увидел.

Он проводит большим пальцем по моей нижней губе, а затем начинает осторожно мыть мои волосы. Снимает насадку для душа со стены, поскольку мне неудобно запрокидывать голову.

— Лавленд поняла, что хочет быть доминой. Взяла себе это имя — Лавленд — и с тех пор жила под ним. Она управляла игровой комнатой, и до недавнего времени у меня не было к ней претензий.

— До меня.

Он не смотрит мне в глаза, но вздыхает.

— Она просто ревновала. Я не завожу отношений. Не связываюсь ни с персоналом, ни с членами клуба. Это не значит, что я жил как монах, но «Rapture» не был моей игровой площадкой. Это было безопасное место для тех, кто хотел исследовать секс, и отличный способ отмыть кучу денег.

Я ухмыляюсь, и он улыбается в ответ.

— А потом я увидел тебя. И меня, блять, взбесило, как она с тобой говорила в тот первый вечер. Я заставил её догнать тебя и привести обратно.

Почему мы никогда раньше об этом не говорили?

— И каждый раз, когда она позволяла себе что-то лишнее, я ставил её на место. К тому же она начала халтурить, а я такого не терплю. Я её уволил, выселил из квартиры и вычеркнул из своей жизни.

— Но она озлобилась, почувствовала себя оскорбленной и взбесилась. Интересно, как она догадалась пойти работать к моему отцу? Как вообще связала всё это?

— Этого я не знаю, — он заканчивает с моими волосами и берет два полотенца. Завернув мокрые волосы в одно, он вытирает меня насухо другим, а затем быстро расчесывает себя. Потом помогает мне одеться в удобную одежду и снова надевает повязку. Удивительно, как это помогает уменьшить нагрузку на сустав.

Но я так чертовски устала.

— Остальное мы выясним. — Он поправляет повязку и притягивает меня к себе, нежно обнимая. — А сейчас как тебе будет комфортней, детка? В кровати? На диване?

— Какое-то время мне будет не до комфорта, — признаюсь я, морщась от мысли о том, как сложно будет найти удобное положение. — Может, на диване?

— Можно я тебя понесу?

Я улыбаюсь и целую его в грудь.

— Конечно.

Он осторожно поднимает меня и несет вниз, прямо на диван, где мы садимся, как в тот день, когда у меня были месячные и мне было плохо.

— Иди ко мне, любимая.

Он прижимает меня к себе и осыпает поцелуями мою макушку и лицо.

— Ну как тебе?

Идеально.

Тем более что я не была уверена, что когда-нибудь снова испытаю это чувство.

— Хорошо. — Возможно, это преуменьшение, но я слишком устала, чтобы говорить что-то еще. — Знаешь, теперь, когда его нет, все кончено.

— Все кончено. — Его рука скользит вверх и вниз по моей правой руке, успокаивая меня. — Ты теперь очень богатая женщина, Элоиза.

Я удивленно смотрю на него.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты унаследуешь все, что было у твоего отца. А это значительная сумма.