Она вошла в парадную дверь и оказалась в типичном административном и больничном помещении: стойка регистрации, указатели на отделы, персонал в повседневной одежде, но также и в халатах, ходящий по различным коридорам и лестницам, и этот характерный запах. Сверху доносились мелодии, иногда крики.

Инспектор подошла к стойке, за которой убиралась молодая женщина. Она предъявила полицейское удостоверение и объяснила цель своего визита: ей нужна была информация об Альберте Лагарде, который работал здесь до 1958 года, и она хотела узнать, не осталось ли, случайно, сотрудников того времени в здании. Или, в худшем случае, могли бы дать ей контакты тогдашнего директора.

Ее собеседница устало посмотрела на часы.

— Я знаю, — опередила ее Флоранс, — но это важно.

Женщина сняла трубку, обменялась несколькими словами и повесила трубку.

— Грегуар Милле примет вас. Он руководитель отдела образования. Он вот-вот выйдет на пенсию и всю свою карьеру проработал в этой школе...

Мужчина не заставил себя долго ждать. Длинные седые волосы, нечесаная борода, толстая клетчатая рубашка поверх вельветовых брюк. Он больше походил на хиппи, чем на начальника какого-то отдела. Он выразил удивление, когда пожал руку полицейской.

— Я не знал, что здесь...

— Все когда-то начинается, даже в полиции, — прервала его Флоранс.

То, что она сразу же перебила его, казалось, смутило его. Его серое, морщинистое лицо, тем не менее, сохраняло приветливое выражение. Он жестом пригласил ее пройти за ним.

— Секретарь сказала, что вы хотите получить информацию об Альберте Лагарде. Если я не ошибаюсь, это было более тридцати лет назад... Что именно вы хотите узнать?

— Я все объясню, когда мы будем в вашем кабинете. Это не займет много времени. Скоро новогодний ужин, и все хотят поскорее домой.

— Как скажете.

— Чем именно вы занимаетесь в этом центре?

— Мы — государственное учреждение, существующее с 1922 года. На сегодняшний день у нас находятся сорок детей на лечении сроком от нескольких недель. Им от восьми до пятнадцати лет, у них наблюдаются поведенческие или личностные расстройства, а то и то и другое.

— Что это означает?

— Социальная или школьная фобия,детский психоз, панические расстройства... Среди персонала есть учителя, воспитатели и медицинские работники, такие как врачи и психологи. Мы не психиатрическое учреждение. Мы редко используем лекарства и не прибегаем к принудительным мерам. В первую очередь мы делаем ставку на диалог и педагогику.

Они прошли мимо лестницы и вошли в коридор, явно предназначенный для администрации.

— Поскольку цель вашего визита связана с историей института и Альбером Лагардом, я должен сообщить вам, что до 1968 года у нас также было очень большое подразделение под названием CÉDICS, Центр изучения детских расстройств сексуального характера.

Там мы лечили, среди прочего, детей, склонных к ПСБ, то есть, на жаргоне, к проблемному сексуальному поведению: манипуляции с половыми органами в одиночестве или в присутствии посторонних, постоянное использование слов сексуального характера, прикосновения к другим несовершеннолетним, гомосексуальная ориентация...

— Гомосексуальная ориентация? Вы относите это к числу всех этих отклонений?

— Я нет. Но не забывайте, что речь идет о 50-х и 60-х годах. Вы, вероятно, не знаете, что гомосексуальность была исключена из международного списка психических заболеваний Всемирной организацией здравоохранения только в прошлом году.

— Скажем так, я знаю нескольких гомосексуалистов, и они гораздо более здравомыслящие, чем большинство гетеросексуалов. В общем, я полагаю, что не ошибаюсь, предполагая, что Альбер Лагард работал в этом отделении?

— Да, верно. Он возглавлял его с 1950 по 1957 год, а затем уволился. Желаю ему удачи.

Одно было ясно: даже спустя три десятилетия Грегуар Милле, казалось, все еще питал к Лагарду некую злобу и сохранил о нем неизменное воспоминание. Он открыл дверь своего кабинета и пригласил полицейскую сесть. Та достала из папки фотографию и протянула ему.

— Все, что мы знаем о нем, это то, что он на этой фотографии, вероятно, сделанной в больнице Мерэн в Бресте, рядом с урологом по имени Андре Эскремье. Вам это имя о чем-нибудь говорит?

— Нет...

Он постучал по лицу Лагарда.

— Значит, он поселился там после... В глубине Бретани... В больнице, очевидно... А зачем вы его ищете?

— Мы считаем, что его жизнь сейчас в опасности.

Флоранс порылась в сумке и отдала ему пакет с фотографиями обнаженных детей.

— У нас есть веские основания полагать, что Лагард, когда работал в больнице Мёрен, был вовлечен в что-то серьезное, связанное с детьми, которых он лечил. То же самое касается хирурга Андре Эскремье.

Грегуар Милле сжав челюсти, досмотрел фотографии до конца.

— Расскажите мне о нем, — попросила она. — О его работе здесь, о его отношениях с пациентами...

Он встал и подошел к окну, выходящему в сад, сложив руки за спиной.

— Он пришел в институт в 1950 году, через несколько лет после меня. Я работал в CÉDICS, и нашему тогдашнему директору нужно было нанять руководителя, поскольку предыдущий ушел на пенсию. Лагарду было чуть за тридцать, у него было блестящее будущее. Он написал замечательную диссертацию о гермафродитизме, явлении, которое его увлекало, и начал проводить университетские исследования по тому, что он называл «психосексуальной пластичностью в раннем детстве.

— Объясните, пожалуйста.

— Теория, согласно которой все новорожденные — это чистые листы, и именно окружающая среда определяет их сексуальную ориентацию. Он, как и многие другие, считал, что любого ребенка, мальчика или девочку, можно воспитать как представителя противоположного пола, если начать с самого раннего возраста. Сегодня это кажется абсурдным, но в 50-е годы это было реальностью, и эта точка зрения была почти единодушной среди клиницистов и ученых...

Флоренс слушала с упоением. Тема, которую он затронул, казалась идеально подходящей для их расследования. Миллет бросил на нее взгляд.

— Честно говоря, с самого начала я не ладил с Лагардом. Он был теоретиком-интеллектуалом, я находил его высокомерным, он излучал эго и амбиции. Дети, с которыми мы работаем, нуждаются в близости, в понимании сути их проблем. Лагард никогда не рассматривал их иначе, как лабораторных крыс, предназначенных для его статистики и исследований...

Он указал на свою трубку, лежащую на столе.

— Вы не против?

Инспектор кивнула. Он набил трубку табаком и зажег спичку.

— Чтобы перейти сразу к делу, он вел себя неподобающим образом по отношению к молодым пациентам института? — спросила Флоранс.

— Ясный вопрос, заслуживающий ясного ответа. Сейчас, оглядываясь назад, все кажется таким очевидным. Знаете, Альбер Лагард был нанят, чтобы творить добро. Но в конечном итоге он сеял только зло...

Вода в озере почернела, как будто ее поглотила тьма, которая с лавиной неслась по склонам. Окружающие вершины превратились в зловещее зрелище. Франк свернул на дорогу, которая впивалась в гору и, к счастью, была посыпана солью в тот день. После нескольких поворотов он въехал в Пасси, нашел план, о котором ему рассказала директор школы, и определил нужный ему путь: он был всего в одном-двух километрах отсюда.

Он продолжил свое путешествие. Небольшой городок с пустынными улицами и деревянными домами напоминал ему декорации Дикого Запада посреди Альп. Доехав до улицы Épagny, он больше не видел соли, только снег, примятый редкими машинами. Он понял, что без подходящих шин не доедет до места. Поэтому он припарковался на обочине, взял с собой фонарик и продолжил путь пешком.

Из долины дул резкий ветер, обжигая щеки. Местами было скользко, местами приходилось подниматься в гору. Шарко почувствовал, как сердце забилось чаще, когда дорога стала изгибаться. Температура была около минус пяти градусов. У указателя «Les Murets» он свернул на еще более узкую дорогу, по которой едва мог проехать автомобиль. Перед ним предстала внушительная група домиков, наполовину каменных, наполовину деревянных, освещенных садовыми фонарями и рождественскими украшениями, разбросанных по округе среди лугов и лесов. Лескюры в то время жили в доме № 4.