— И это еще не все... У Сержа есть гораздо более молодой сводный брат: от той же матери, но от другого отца. Чуть больше двух лет назад его избили и бросили в канал Урк, недалеко от Пантина. Свидетель видел, что произошло, и вызвал полицию. Скорая помощь смогла реанимировать его с помощью электрошока, но мозг пострадал из-за нехватки кислорода. Хотя он в полном сознании, брат ослеп на один глаз, а вся левая часть тела парализована. Персонал специализированного центра, где он находится, должен кормить его с ложечки...

— Это ужасно. Нашли тех, кто это сделал?

— Делом занималась полиция Бобни, но виновных так и не установили. По словам свидетеля, их было трое или четверо. Все это из-за кражи кошелька... Чертовски гнилой мир.

Франк чувствовал, что она на грани.

— Серж ностальгирует, — добавила она. — По временам своих грандиозных расследований и старых методов. Он может поступать по-своему. Нарушать правила. Предупреждаю, не дай ему запудрить тебе мозги или втянуть в свои безумные затеи. Ему уже нечего терять. А тебе, напротив, очень много.

Она замолчала, и Шарко предпочел последовать ее примеру. Он еще ничего не знал и не делился с коллегами. У него будет много возможностей углубить свои знания, не стоит торопить события.

Через полчаса они достигли места назначения. Кэтрин и Андре Эскремье жили в десяти километрах к западу от Парижа, в Шату, в красивом кирпичном доме. С конвертом в руке Флоранс глубоко вздохнула, прежде чем дверь открылась и перед ней появилось лицо женщины.

— Мадам Эскремье... — начала полицейская.

Ее напарник стоял прямо, молча, но крики матери разрывали ему сердце. Когда-нибудь у него тоже будут дети. И он будет жить для них. Когда Катрин стала бить кулаками по его груди, крича во все горло, что все это невозможно, что ее дочь не может быть мертва, он не остановил ее. Он даже прижал ее к себе. Это было меньшее, что он мог для нее сделать.

Это был дом супружеской пары шестидесятилетних людей, которые добились успеха в жизни. Сумка для гольфа в углу, красивый декор, охотничьи трофеи, предметы искусства... Большие окна, выходящие на юг, открывали вид на плакучую иву, которая рассеивала низкие лучи зимнего солнца, превращая их в дождь из бриллиантов.

Теперь, однако, даже самый яркий свет и самое чистое золото не могли рассеять тьму, которая навсегда заключила в себе двух обитателей этого дома. Не было никакого рецепта, никакой волшебной формулы, которая могла бы избавить их от страданий. Это Флоренс и пыталась объяснить своими словами.

Женщина зашаталась, когда инспектор изложила обстоятельства обнаружения тела, не вдаваясь в подробности. Ее муж поддержал ее и проводил в спальню, где Катрин Эскремье сжалась на кровати.

Андре тоже рыдал рывками, как будто в его голове кто-то включал и выключал выключатель.

С опущенными плечами он казался дезориентированным в собственном доме, и Флоранс проводила его до дивана. Это был аккуратный мужчина с зачесанными назад волосами, медовым цветом кожи и расстегнутым воротником белой рубашки. Он спросил, сильно ли страдала Дельфи, долго ли длились ее мучения. Он настаивал. Тогда Флоранс ответила ему откровенно.

— Я хочу, чтобы вы нашли того, кто это сделал, — выпалил он в порыве, в котором смешались гнев и отчаяние. — Вы найдете его и заставите заплатить за это до конца своих дней.

Шарко сел справа от своей коллеги с блокнотом в руках. Он был ответственен за ведение записей.

— Мы собираем информацию в парижской квартире вашей дочери. Все, что вы сможете нам о ней рассказать, будет нам полезно. Вы не против, если мы зададим вам несколько вопросов?

Он кивнул.

— Прежде всего, хотя сомнений почти нет, фотографий в ее документах недостаточно, чтобы однозначно установить ее личность. Нам нужно знать, были ли у нее отличительные признаки на теле: родимые пятна, родинки, татуировки...

В комнате на мгновение воцарилась тишина. Суженные зрачки мужчины терялись в пламени камина.

— Нет, нет. Ну... я не знаю. Я должен прийти в морг, чтобы опознать свою дочь, я полагаю? Я примерно знаю, как все это устроено, я всю жизнь проработал в больнице.

— Это было бы хорошо, но я должен сказать вам, что тело сильно пострадало. Прошло уже несколько дней...

— Я выдержу.

— Хорошо. Дельфи была вашим единственным ребенком?

— Да.

— Я полагаю, вы с женой были близки с ней.

— Были. В последние годы мы не часто виделись...

— По какой причине?

— Старые истории, когда эго слишком велико, чтобы что-то можно было исправить... Мы сделали для нее все, ради ее будущего...

Молчание снова прервало его признания. Флоранс приспособилась к его ритму, подталкивая его к разговору небольшими движениями головы.

— Она не любила медицину, но могла бы стать адвокатом, как моя жена. У нее были способности... Однако она бросила университет ради рисования и живописи. Ради тяжелой жизни, жизни богемы.

В тот период она была в плохом состоянии и отказывалась от финансовой помощи... Она рисовала на улице, продавала свои картины кому попало, спала где придется... Но в конце концов она выбралась. Сегодня она выставляется, имеет небольшую известность, у нее все хорошо...

Он смотрел на свои руки, свисавшие между ног. Наверное, он только что заметил, что говорил в настоящем времени. Из комнаты в конце коридора доносилось шмыганье носом матери.

— Когда вы видели ее в последний раз?

— До лета, кажется. Мы собирались время от времени, два-три раза в год. Больше из вежливости, чем из чего-то еще. Кроме этого, она не звонила, мы тоже. Дельфи никогда не была сильна в человеческих отношениях. Она была необычной, глубоко одинокой. Боже...

Он снова погрузился в молчание. Шарко знал, что будет дальше: родители будут винить себя, упрекать в том, что не были рядом, не смогли защитить ее.

— Мы узнали, что ваша дочь родилась в Финистере, — сказала Флоранс, пытаясь возобновить разговор.

— Да. Давно мы жили недалеко от Бреста. В то время мне предложили работу в больнице Кошен. Я согласился. Моя жена нашла хорошую работу в юридической фирме в 16-м округе. Мы живем в Иль-де-Франс уже более двадцати лет.

Флоренс делала небольшие паузы между вопросами.

— Мы также заметили, что Дельфи не носит обручального кольца. У нее был парень?

— Я не знаю. В любом случае, если бы это было так, она бы нам не сказала. Я уже говорил вам, что мы очень мало общались.

— Детей нет?

— Нет.

— Филипп Васкес, вам это о чем-нибудь говорит?

— Совсем нет. Кто это?

Флоренс объяснила ему: письмо, - Цветы зла, - угаданное имя. Он понял не больше, чем они. Полицейская перешла к дому в Сен-Форже. Андре Эскремье рассказал ему, что это было место, где Дельфи творила, где она уединялась на долгие недели перед выставками, вернисажами и различными просьбами. По словам отца, она знала много людей.

— Мы видели несколько картин, — вмешался Шарко. — Очень мрачные, мучительные. У нее были... особые вкусы.

Франку не понравился взгляд, который бросил на него мужчина, полный снисходительности.

— Вы носите кожаную куртку летчика с мятой белой рубашкой и фланелевыми брюками. Не из-за этого явного дурного вкуса вас убьют. На что вы намекаете? Что моя дочь сама виновата в том, что с ней случилось?

— Успокойтесь, — успокоила Флоренс, взяв на себя руководство беседой. — Если мы хотим поймать убийцу Дельфи, нам нужно выяснить, кем она была, с кем она встречалась, и получить доступ ко всем ее тайнам. Преступник знал, где ее найти. Он проник в ее домик в лесу без взлома и выбрался оттуда еще более загадочным образом. Он знал, что его никто не побеспокоит, и действовал не торопясь. Он причинил ей боль, вы понимаете? Возможно, это не имеет никакого отношения к вкусам вашей дочери, но, может быть, и имеет. Так что не волнуйтесь, когда мой коллега задает вам немного... неудобный вопрос.